— Точно не знаю, — покачала головой бабушка Лиллиан. — Помню, мы сидели у костра, пели песни, закидывались кислотой…
Мне понадобилась вся сила воли, чтобы накативший ужас не отразился на лице.
— … а потом Берни спросил, что со мной, но он и сам только что принял, поэтому я не обратила на него внимания.
Это я могла понять.
Она подняла на меня влажные от горя глаза.
— Наверное, надо было к нему прислушаться.
Я обняла ее за узкие плечи.
— Мне очень жаль, ба.
— Знаю, тыковка. — Она потрепала меня по щеке холодными пальцами, в которых не было ни плоти, ни крови. Потом улыбнулась своей жутковатой улыбкой, и я подумала, не умерла ли она от передозировки. — Я помню день, когда ты родилась.
И снова я удивленно моргнула.
— Правда? Ты там была?
— Ну конечно. Мне очень жаль, что так случилось с твоей мамой.
Меня пронзила вспышка острой скорби. Я не была к этому готова, поэтому несколько секунд ушло, чтобы взять себя в руки.
— Мне тоже.
Воспоминание о том, как умерла мама сразу после моего рождения, не входило в число моих любимых. И воспоминание это было ясным и точным до мельчайших деталей. Когда она отделилась от своего физического тела, послышался щелчок, будто лопнула натянутая резинка. В тот момент я поняла, что наша связь оборвалась. Я любила ее уже тогда.
— Ты была особенной, — проговорила бабуля Лил и покачала головой, предаваясь воспоминаниям. — И раз уж теперь ты знаешь, что я покойница, я просто обязана спросить: какого пестика ты такая яркая?
Вот дерьмо. Не могла я ей сказать правду о том, что я ангел смерти, а весь этот свет — бонус к профессии. Она думала, я особенная, а не какая-то там еще с намеком на смертельность. Вслух такая правда звучит фигово. Поэтому я решила как угодно обходить ее за тридевять земель.
— Ну… долго рассказывать, ба, но если хочешь, можешь перейти через меня. Попадешь на другую сторону и окажешься рядом с родными. — Я опустила голову, надеясь, что она не примет предложения. Мне нравилось, что она со мной, пусть это и делает меня эгоисткой.
— Шутишь? — Она хлопнула себя по колену. — И пропустить все то дерьмо, в которое ты постоянно вляпываешься? Ни за что. — Она еще покудахтала, что напомнило мне последний ужастик, который я посмотрела, и повернулась к телику. — Ну рассказывай, что такого кайфового в этой твоей посуде?
Я поудобнее примостилась рядом с ней, и мы посмотрели ролик про целый набор сковородок, которые в состоянии пережить любые издевательства. В том числе и огромные горсти щебня, которыми елозили по антипригарным покрытиям. Поскольку люди не имеют привычки жарить камни, я никак не могла взять в толк, к чему это показывают. Но сковородки выглядели симпатично. К тому же купить их можно было в рассрочку. И мне они были нужны позарез.
Мы мило беседовали по телефону с жизнерадостным представителем службы по работе с клиентами по имени Герман, когда зашла Куки. Она так часто делает. Заходит. Как к себе домой. Само собой, я была в ее квартире. В моей было не продохнуть от коробок и подавляющих воспоминаний, поэтому я перебралась в пучине собственного ничегонеделания к ней.
Куки — крупных габаритов женщина с черными волосами, торчащими во все стороны, и без малейшего намека на вкус, о чем так и кричал надетый на ней прямо сейчас желтый костюм. А еще она моя лучшая подруга и секретарь, когда у нас есть работа.
Я помахала ей и вернулась к телефону:
— Не проходит платеж? Как это не проходит? У меня еще баксов двенадцать на карточке, а у вас в рекламе говорится, что можно взять в рассрочку.
Перегнувшись через спинку дивана, Куки отобрала у меня телефон и нажала «отбой», полностью игнорируя возмущение, ясно написанное у меня на лице.
— Не то чтобы «не проходит», — сказала она, отдавая мне телефон, — сколько «отказано». — Потом взяла пульт и переключила на новости. — Я заблокировала все исходящие платежи с твоей шопоголической кредитки.
— Что? — Я раздумывала, как бы прикинуться оскорбленной до глубины души и выйти из себя, но я и так была не в себе без всяких усилий. И честно говоря, меня обуревало нешуточное восхищение. — Как ты умудрилась?