Распрямив плечи, я спросила:
— Почему в процессе суда никто не указал на то, каким пыткам подвергал тебя Эрл Уокер?
Рейес застыл. Намек на улыбку испарился, и между нами начала расти стена недоверия. Он лишь слегка изменил позу, но я увидела, что он пытается защититься, однако его плечи расправились, как будто враждебно, и напряжение в воздухе стало чересчур густым.
Я крепче сжала руками папку. Мне нужно было знать, почему он ни слова не сказал в свою защиту, почему даже пальцем не пошевелил, чтобы попытаться оправдать свои действия.
— Об этом вообще никто не упомянул, — добавила я, с трудом глотнув воздуха, чтобы продолжить разговор.
Рейес взглянул на папку, и что-то злое вспыхнуло в его глазах.
— Значит, ты все обо мне знаешь? — Похоже, его это совсем не радовало.
— Вряд ли, — заверила я.
Целую минуту он молчал, а потом сказал:
— Но все, что ты хочешь знать, в этой папке. В хронологическом порядке. Официальными фразами. Коротко и по существу.
Его взгляд стал таким тяжелым, что из моих легких испарился весь воздух, и внезапно мне пришлось изо всех сил бороться за следующий вдох.
— Думаю, ты себя недооцениваешь.
— В этой комнате меня недооценивает только один человек. Ты.
От этих слов у меня на затылке волосы встали дыбом.
— Мне так не кажется.
— Госсет не хотел оставлять тебя со мной наедине. У нег, по крайней мере есть богом данные инстинкты.
Я решила не обращать внимания на оскорбление. Рейес злился и пытался сорвать на мне свою злость. Разве не то же самое сделал мой собственный отец всего час назад? Меня всегда поражала неспособность мужчин справляться со своими эмоциями. Я опустила взгляд на его руки, испытывая усталость и отголоски стресса при виде наручников.
Рейес пытливо взглянул на меня:
— Ты не спишь.
Я удивленно моргнула.
— Не могу. Ты… в снах.
Широкие плечи немного расслабились, а голова опустилась, как будто ему было стыдно.
— А не должен быть.
— Уж я-то знаю.
Его признание выбило меня из колеи. Мне удалось скрыть боль в голосе, но Рейес все равно почувствовал, что мне больно.
— О чем ты?
— Ты… ты слишком злишься. — Я с трудом справилась с унижением, чтобы продолжить: — Тебе не хочется приходить. Не хочется быть со мной.
На него нахлынуло раздражение, и он отвел взгляд. Это дало мне шанс увидеть его профиль, жесткий и одновременно благородный. Даже в этой тюремной форме он оставался самым могущественным созданием из всех, кого я когда-либо знала. Словно зверь, живущий только силой и инстинктами.
— Я злюсь не потому, что не хочу приходить, Датч, — тихо сказал он, как будто сомневался, стоит ли это говорить. И в тот же миг меня пришпилил к месту до невозможности серьезный взгляд. — Я злюсь потому, что хочу.
Пока мое сердце не унеслось на небеса от таких слов, я решила вспомнить его же слова.