Мне стало настолько противно, что я отвернулась. Вот только… Как бы сильно ни хотелось мне признавать это, но в чем-то Лоуренс был прав. Лили сейчас наверняка куда хуже, чем мне. Пока я нахожусь здесь, в этой огромной каменно-золотой клетке, она в Непримиримых Землях, землях варваров и бесправных женщин. Моя хрупкая, милая Лили, которая в жизни не держала ничего тяжелее ложки, стала рабыней. Даже представить страшно, каково ей сейчас…
— Жизнь — это дар. Какой бы страшной и тяжелой она ни была, — странным голосом сказал лорд Галлахар. Он смотрел не на меня — куда-то поверх моего плеча, в темную даль за стенами дворца. Надо же, я настолько сильно погрузилась в воспоминания о прежних днях, когда мы с Лили были вместе — и были счастливы, — что совершенно забыла о его присутствии.
Но слова Лоуренса заставили меня вспыхнуть от гнева.
- Да что вам знать об этом? — воскликнула я. — Вы живете в роскоши и уюте в то время как люди страдают от последствий развязанной вашим братом войны!
Черты его красивого лица — ну почему он так несправедливо красив! — заострились, на скулах заиграли желваки. Лоуренс будто бы весь подобрался, а задумчивая дымка в его глазах сменилась жесткостью взгляда.
- Вы ничего не знаете обо мне, леди, — холодно сказал он.
Я прошипела, как готовая к прыжку кошка:
- И знать не хочу.
И тогда он ушел, оставив меня одну в гуще иллюзорного сада. А я стояла среди этой пустоты, чья неприглядность была скрыта мазками иллюзорных красок, как никогда чувствуя себя одинокой.
Глава одиннадцатая. Лили
Вереницей потянулись серо-черные дни, похожие друг на друга, как близнецы. Каждый из них я посвящала бесконечным обязанностям — уборке, готовке.
Я ошибалась, думая, что Гаен Воргат не будет использовать магию, если я буду покорной рабой. Ему нравилось видеть мои страдания, поэтому свою порцию боли я получала каждый день. Он практически никогда не использовал плеть, предпочитая видеть в действии магию. Я понимала его намерений — несколько минут выкручивающей наизнанку боли, и… никаких следов на молодом теле.
Было то, что могло бы порадовать меня в других обстоятельствах — несколько свободных от работы по дому часов, но даже это работало против меня — я почти не спала, но выходить из комнаты не имела права. Предоставленная самой себе, я все больше погружалась в темные мысли и воспоминания. Я ощущала полную беспомощность что-либо изменить в своем положении, и это не могло не угнетать.
Наблюдая за жизнью дворца, я ужасалась, как жестоко Гаен Воргат наказывал провинившихся рабынь и с какой легкостью избавлялся от неугодных. Любые провинности карались сурово: за любые огрехи в работе служанки наказывались десятками ударов плетей, после чего целыми днями отлеживались, пытаясь прийти в себя. К женщинам в Непримиримых Землях относились намного хуже, чем к псам на привязи, но так жестоко, как обращался с рабынями Воргат, думаю, не обращался никто.
В один из дней, пропитанных болью и ненавистью, я стояла в огромном зале дворца перед камином, простирая над ним озябшие руки, и наблюдала за старой рабыней, накрывающей мужчинам дворца стол. Руки старухи дрожали от тяжести блюда с яблоками, которое она держала. Я знала — рабыню снедала болезнь, делающая ее все слабее и немощнее. Я подошла к ней, желая помочь, но… опоздала. Тяжелое наливное яблоко упало с блюда прямо на край хрустальной пиалы, стоявшей на столе, и опрокинуло ее на пол. Раздался звон разбитого на множество частей хрусталя.
В этот же момент в зал влетел Гаен Воргат. Я привычно опустила глаза, услышав приближающиеся шаги.
— Ты мне надоела, старая. Я трачу на тебя еду, а ты разбиваешь посуду, которая гораздо ценнее тебя. Ронак, — властный голос Воргата обратился к стоящему в зале магу, — отправляйся на невольничий рынок и приведи мне новую рабыню.
Новую? Меня пронзила мысль, от которой тело занемело — Гаен Воргат хотел убить старую рабыню за разбитую посуду? Я быстро взглянула на старуху — в ее глазах плескалась обреченность. Сердце заныло. Как бы ни было ужасно положение женщин в землях элькхе, каждая из них, несмотря ни на что, хотела жить.