Кирилл Еськов
Ничто человеческое
Светлой памяти научной фантастики Славных Шестидесятых и ее классиков.
Что было делать? Начинать эволюцию еще раз, сначала? На это у меня не хватило бы нервов. И я позволил Годлею действовать по своему усмотрению, то есть утвердил обезьяну в качестве полуфабриката, обязав его, однако, облагородить модель; а чтобы он не смог потом отвертеться, послал ему письменные указания, честь по чести, служебным порядком. Не вдаваясь в подробности, я тем не менее подчеркнул, что лысые ягодицы свидетельствуют о дурном вкусе, и отстаивал культурный подход к вопросам пола — что-нибудь вроде цветов, незабудок, бутончиков.
…Хорошо «объясняю за науку», на пальцах? Да вот, пришлось выучиться — втолковывая курс биологии для советской средней школы нынешним ЛПРам и международным чиновникам, из
В свое время, с не помню уж чьей легкой руки, это дело обозвали «Оппозицией Лема — Ефремова» — были такие писатели-фантасты в середке двадцатого века… «При чем тут наука?» — о-оо!..
Короче, Ефремов там стоял за то, что внеземная разумная жизнь скорее всего будет антропоморфной, а Лем — что какой угодно, «ни в сказке сказать, ни пером описать», но непременно другой. И надобно заметить, что годам эдак к семидесятым правота Лема казалась всем настолько очевидной, что все эти пленительные Аэлиты и зловещие доны Рэбы откочевали из фантастики научной в «фантастику социальную» — сиречь в едва прикрытую космическим фиговым листком политическую сатиру. Ну, вроде как писатели эпохи Просвещения отправляли своих героев-резонеров в Персию или Новый Свет — подальше от королевских цензоров.
А вот в нашем, двадцать первом, веке оказалось —
Итак, джентльмены, правильный ответ: гораздо позже, совсем недавно! Точным счетом — в одна тысяча восемьсот шестьдесят втором году. Поначалу-то никто не сомневался, что жизнь — самозарождается. Вон, растения постоянно, на наших глазах, преобразуют неживое вещество почвы в вещество собственных тканей — ну и в чем тут принципиальная разница с возникновением из неживого вещества самогО организма? Понятно, что античные Аристотелевы мыши, самозарождающиеся из грязного белья, у науки Нового времени вызывали покровительственную усмешку: «Ну да, ну да — высшие формы жизни так, конечно, не возникают, но уж низшие-то, всяческие микроорганизмы — это вам как здрасьте!»
И тут — Пастер со своим гениальным опытом: всего-то колба с прокипяченным питательным раствором, горлышко которой изогнуто в вертикальное колено… вот примерно так. И что мы видим, товарищи бойцы? «Свежий воздух», который объявляли «необходимым условием самозарождения», в колбу проходит беспрепятственно, а вот содержащаяся в нем пыль со спорами — оседает в колене; ну и стоИт тот питательный раствор чистым-незацветшим сколько угодно. Вот и всё, товарищи бойцы, вопрос закрыт: таки не могут бактерии самопроизвольно зарождаться в питательной среде, в точности как и те мыши — в грязном белье. Пастер лично отчеканил: «Живое — только от живого», и вот лишь тогда — не раньше! — наука озадачилась вопросом: а откуда же взялось на Земле самое первое Живое?