При свете керосиновой лампы, стоявшей на тумбочке у койки, Эвелин Карнахэн изучила свою маленькую каюту и нашла, что обстановка в ней вполне приемлема. Девушка готовилась лечь спать и сейчас разглядывала свое отражение в зеркале туалетного столика. Широкая белая ночная рубашка скрывала соблазнительные изгибы ее тела, хотя, взглянув в достаточно глубокий вырез, можно было понять, что одно из достоинств фигуры девушки — замечательная пышная грудь.
Сама Эвелин не считала себя красивой, но и к дурнушкам не причисляла, если уж на то пошло. Мужчины ее не интересовали. Эвелин уже давно решила для себя, что пойдет по стопам отца. Смыслом своей жизни она выбрала карьеру и являлась самой настоящей феминисткой, женщиной Новой эпохи.
Но сейчас что-то шевельнулось в ее душе, и все из-за этого грубияна О'Коннелла. Конечно, он нахальный, дерзкий и невоспитанный тип. Но у него изумительные голубые глаза. А то, как изящно спадает ему на лоб прядь волос, может свести с ума кого угодно…
Эвелин усмехнулась, глядя на свое отражение. Ну что за мысли! Прямо как у школьницы! Тем не менее тепло того самого поцелуя и воспоминания о мягких чувственных губах этого мужлана никак не угасали у нее в голове. «Что он там говорил про меня в тюрьме? Если я распущу волосы, то, пожалуй, не все еще будет потеряно?..»
Она вынула из длинных каштановых волос, уложенных в пучок, шпильки и хорошенько встряхнула головой. Шелковистые пряди рассыпались по ее обнаженным плечам. Расчесывая волосы, Эвелин еще некоторое время размышляла о Ричарде, потом отругала себя за это и снова принялась думать об О'Коннелле.
Она так размечталась, что уронила несколько шпилек на пол и нагнулась, чтобы поднять их. Подобрав, она снова взглянула в зеркало и увидела совсем другое отражение.
Прямо за ее спиной стоял живописного вида мужчина с жутким крюком вместо руки. Внимание Эвелин сразу привлекли замысловатые татуировки на его коже, свидетельствовавшие о том, что этот незваный гость принадлежал секте, считавшейся уже давно не существующей: наука полагала, что все ее члены исчезли в глубине веков где-то в песках Сахары. Татуировками была разрисована вся кожа незнакомца, которую было сейчас видно в большом зеркале: и треугольное лицо, обрамленное черными волосами, подстриженными под сфинкса, и голая грудь, и даже мускулистые ноги. На ремне, повязанном поверх черной галабеи, висели кинжал и совершенно неуместный для такого яркого представителя древнего племени вполне современный револьвер.
Эвелин онемела. Ее потрясло не только то, что в ее каюту каким-то непостижимым образом пробрался мужчина. Мало того! Этот незваный гость оказался медджаем! Однако все это произошло так внезапно, что Эвелин не успела и глазом моргнуть, как осознала, что мужчина уже успел зажать ей рот своей влажной ладонью. Теперь в зеркале она видела свои расширенные от ужаса глаза и страшный крюк, занесенный над нею и готовый в любой момент нанести ей смертельный удар.
Но незнакомец почему-то не торопился убивать ее.
Вместо этого он прошептал ей грубым голосом, не лишенным, однако, мелодики, из-за явного восточного акцента:
— Карта! Я возьму карту…
Эвелин невольно перевела взгляд на папирус, разложенный у нее на столе и освещенный пламенем свечи.
— Хорошо, хорошо… И еще ключ. Я возьму ключ.
Наверное, он имел в виду ту самую шкатулку с секретом.
Ну, эту вещицу она ему просто так не отдаст. Шкатулка была спрятана под койкой и отражалась в зеркале крошечным блестящим пятнышком. Надо было только знать, где она лежит. Эвелин встретилась взглядом с незнакомцем в зеркале и мотнула головой, что должно было означать «нет», и вдобавок пожала плечами, как бы давая понять, что место хранения коробочки ей неведомо.
— Скажи мне, где ключ, или умрешь.
Она принялась отчаянно мотать головой: нет, нет и нет!
Тогда темные брови на жестоком лице чуть заметно приподнялись, словно констатируя неизбежность того, что сейчас должно будет произойти, и рука— крюк чуть поднялась вверх, готовая опуститься в следующую же секунду.
Но в тот же миг дверь в каюту чуть не разлетелась на куски от мощного удара ногой, и тут же в зеркале возникло отражение О'Коннелла!