Меня сжали в медвежьих объятиях и усадили на пенёк, топор даада Нам отложил рядом и сам присел на соседний. Кроме громадного телосложения, коротких черных волос, по лбу перехваченных широким кожаным обручем, даада обладал мощным волевым подбородком, яркими синими глазами и… носом-картошкой. В детстве меня это ужасно веселило, потому что мне казалось, что это нос подпортил ему весь имидж, но его характер и харизма обволакивали настолько, что ты даже не замечал потом этого.
— Как твои дела, Алексия? — Басом спросил у меня даада Нам. — Как поживаешь? Как Кирина, не мучает тебя?
Я вздохнула, улыбаясь, говорить с ним о бабушке мне не хотелось. Даада всегда выражался предельно честно: не нравится, что она говорит или делает — не слушай её и не делай. Ему было легко сказать, мне не очень легко опробовать в деле.
— Да хорошо все… Даада?
— Ммм… — Мужчина потянулся к топору и мягкой тряпочкой стал протирать его, любовно оглаживая.
— Что не так с Кассандрой? Почему все так против свадьбы с ней?
Свой ответ на этот вопрос я знала, а вот родственничков расспросить ещё не удалось. Синие глаза на меня взглянули.
— Твои варианты?
— Мне просто не нравится, что Вэрт так поступит и такое ощущение, словно она его обманула.
— Вэрта не обманешь и силком не затащишь, да и не из тех она людей… не хищница, таких Вэрт даже за милю к себе не подпустит.
— Но тогда почему?
— А у него не спрашивала?
— Он ведёт себя как юродивый… — буркнула я, поджимая губы и складывая руки на груди. — Мне кажется дело в ней.
— Хорошо, но тема закрыта, если он решил туда лезть — пусть. Я не одобряю этого, и он моё мнение знает, если он решил что-то, его упрямство не сломить. Ты же такая же.
Даада Нам хохотнул, снова полируя топор, к этой теме вечером мы и правда не возвращались, просто болтая о том и о сем, я рассказывала ему об артефакторстве и о том, что узнала за это время, даада пожалуй, кроме Вэрта, был тут единственный кому действительно это было интересно. Иногда мне казалось, что не будь у него этой семьи, он бы ушёл отсюда и пошёл учиться на артефактора, до того его интересовали всякие тонкости этого дела. Хоть я и наслаждалась этим вечером, мои мысли все время возвращались к Кассандре, тревожились, метались и снова думали о ней. Придя вечером домой, я узнала, что рыбаки задержатся, так что питы сегодня не будет, пришлось ужинать без него и без него же отправляться спать.
Моя комната давно была превращена в детскую для Олли, и хотя она много что изменила в ней, какие-то черты все-таки остались, деревянные стены пестрили рисунками, как моими, так и её. Я в то время бредила артефакторством, я желала стать им так сильно, что постоянно придумывала что-то новое, рисовала, создавала причудливые формы, названия к ним, а потом мы с Вэртом и Милирой мастерили из них какое-то подобие и игрались с ним, бегая друг за другом. Вот и сейчас на стенах остались мои «изобретения», а рядом висели новые рисунки — Олли, и в основе своей они были про одежду, даже странно, что мои диковатые изобретения она не сняла. На время приезда Олли переехала к Мие в комнату, а мне отдали старую. Комната была большой, ненамного больше моей комнаты в академии, но простор чувствовался, большие два окна освещали днём комнату, а сейчас в них заглядывала тьма, слева стояла большая кровать с балдахином из тонкого тюля — кстати тоже моё творение. Я почему-то считала, что настоящие леди спят только на кровати с балдахином и, сдавшись моему нытью, пита с Вэртом быстро соорудили мне эту конструкцию, а мата сшила занавески, получилось очень уютно, даже скучаю по ним немного.
Я прошла до кровати, медленно избавилась от платья, нижнего платья и юбки, и переодевшись в чистое упала на кровать. О, чудо, большая кровать, на которой можно спать хоть звёздочкой, хоть птичкой, хоть как — не упадёшь. Меня это радовало, хотя на кровати я спала всегда очень компактно, я все думала о словах Вэрта в глубоком детстве, что я сплю словно скомканный кусочек бумажки, и несмотря на столько прошедших лет никак не могла придумать достойного ответа. А потом меня поглотил сон своими мягкими лапками…