Первый, тот, что нёс меня, бросил через плечо:
– Глянь, какая добыча, Зоррак. Не ожидал, что в этой рухляди найдётся что-то живое. Второй — Зоррак, видимо, — ответил низким голосом, в котором сквозило что-то похожее на смех:
– Да, Кхарг, не товар, а подарок. Может, вожди решат, что с ней делать.
– Если не сожрут её первыми, – хмыкнул Кхарг, и его плечо дёрнулось, отчего я чуть не поперхнулась воздухом, которого и без того было мало.
Я слушала их, пытаясь уловить смысл, и страх сжимал моё сердце всё сильнее.
Сожрут? Они правда собираются меня съесть?
Я представила огромный костёр, чёрный котёл, их клыки, впивающиеся в меня, и задрожала так, что зубы застучали о кляп.
Но тут же мелькнула мысль — маленькая, слабая, как огонёк в ветреную ночь: они не убили меня сразу. Не разорвали там, в телеге, не пролили мою кровь, как тех бедняг из каравана.
Может, это хороший знак? Может, они не едят сырое?
Я попыталась ухватиться за эту мысль, найти в ней хоть каплю надежды.
Ну да, если бы хотели, уже бы прикончили, верно? Или они несут меня к костру, чтобы приготовить?
От этой картины меня затошнило, и я зажмурилась, стараясь дышать через нос, хоть кляп и душил меня.
Пока я болталась на его плече, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью в рёбрах, мысли унесли меня назад — к тому, как я вообще оказалась в этом кошмаре.
Утро было серым, небо затянуто тучами, и дома пахло сыростью и травами, что мачеха сушила у очага. Отец сидел у стола, сгорбившись, держась за поясницу — его спина опять разболелась после дождей. Мачеха, бледная, с красными пятнами на щеках, кашляла в платок, её руки дрожали. Братья ушли на охоту ещё накануне, обещали вернуться с оленем, но их всё не было.
– Эйвери, – прохрипел отец, глядя на меня своими усталыми глазами. – Надо ехать с караваном. Мясо, шкуры — всё пропадёт, если не продать скоро. Погода портится, а нам нужны деньги.
– Но, папа, – начала я, теребя подол платья, – я же никогда… А вдруг орки?
– Орки не тронут, – отмахнулся он, поморщившись от боли. – Договор есть договор. Они нас пропускают уже сколько лет. Да и дядя Торн с тобой, он знает дорогу.
Мачеха подняла голову, её голос был слабым, но твёрдым:
– Не спорь, девочка. Братьев нет, я больна, отец не встанет. Ты должна. Сегодня последний день, завтра дождь всё испортит.
– Но почему сегодня? – пискнула я, чувствуя, как горло сжимается. – Всегда же в конце недели ездят, по уговору…
– Потому что ждать нельзя! – рявкнул отец, и я вздрогнула, отступив назад. – Товар гниёт, Эйвери. Езжай, и точка.
Я кивнула, хоть внутри всё кричало от страха, и пошла собираться. Дядя Торн ждал у телеги, ворча под нос, пока я забиралась внутрь.
– Не нравится мне это, – буркнул он, когда мы тронулись. – Не по уговору едем, но твои правы — мясо уже пахнет. Только бы орки не заметили…
И вот я здесь, болтаюсь на плече у орка, с кляпом во рту и связанными руками, а его шаги уносят меня всё глубже в лес.
Они не убили меня сразу — это хорошо, да? Но куда мы идём? К костру? К их логову?
Я пыталась найти хоть что-то хорошее в этом, но страх всё равно душил меня.
-4-
Лес вокруг становился гуще, ветки хлестали по ногам, оставляя царапины, но я едва замечала это — страх и кляп во рту заглушали всё. Они продолжали переговариваться, их голоса смешивались с шорохом листвы и далёкими криками, что доносились от каравана.
Я больше не могла разобрать слов, только улавливала их тон — грубый, но с ноткой веселья, как будто я была для них не добычей, а забавной находкой.
Наконец деревья расступились, и мы вышли на открытое место. Я приоткрыла глаза, насколько могла, и ахнула бы, если бы не кляп. Передо мной раскинулся лагерь — нет, не лагерь, а целое племя, огромное, шумное, живое.