— Два года назад. Но я никогда не любила его, — равнодушно сказала она, усмехнувшись. — Он никто, пустое место с деньгами, типичный прожигатель жизни. Для меня он ничего не значил. Обстоятельства вынудили меня на брак с этим ничтожеством. Я ведь тоже совсем одинокая, как и ты…
Она прошлась по комнате, поглаживая рукой картины и мебель.
— Родственники мужа ненавидят меня, — продолжила свой рассказ Лаура, повернувшисько мне с коварной улыбкой. — Они не могут спать спокойно, видя какое богатство от них уплыло, кусают локотки и уже два года, высунув языки, бегают по судам и высшим инстанциям, пытаясь отсудить у меня хоть что-нибудь из этого старья. Но всё это лишь пустая трата времени. Смешно со стороны наблюдать за их жалкими потугами. Впрочем, иногда они доставляют некоторые неудобства. И можно было бы их понять чисто по-человечески, если бы не их фатальная жадность и склочность. Пусть бесятся — поделом им! Ха-ха! Мне даже приятно видеть, как они мучаются, исходят на крик, брызжут слюной, а поделать ничего не могут. Они заслужили это, в конце концов. Лично мне абсолютно ничего не нужно из барахла этого идиота, но я и чайной ложкой с ними не поделюсь.
Когда она произносила последние слова, в глазах её загорелся безжалостный победный огонь. И вообще она сама как-то очень сильно изменилась, будто превратившись из одного человека в другого. Её тон и речь преобразились до неузнаваемости, она перестала изображать из себя скромную безутешную вдову, приняв облик довольно стервозной дамы с жёстким и непримиримым характером. Я не нашлась, что ответить на эти откровения, касающиеся чужих семейных неурядиц, поскольку не знала, что могло заставить её так поступать. Возможно, у неё были веские основания для этого, да и не моё это дело… Но такая резкая перемена в её поведении несколько настораживала и наталкивала на мысль, что либо она хорошая актриса, либо страдает раздвоением личности.
Тем временем Лаура приподняла одну из картин и нажала на спрятанную под ней кнопку. В потолке звёздообразно раздвинулось круглое отверстие, открывая люк на второй этаж, и сверху в комнату бесшумно опустилась лёгкая винтовая лестница. Хозяйка жестом пригласила меня подняться наверх.
— Хочешь посмотреть чердак? Там тоже всё оборудовано для комфортного проживания и, как мне кажется, гораздо больше подходит для таких девчонок, как мы, — она легко взбежала по ступенькам вверх.
Не без опаски я поднялась на залитую солнцем мансарду. Здесь было всё совсем по-другому, нежели внизу. Моему взору предстала огромная комната, больше похожая на просторный зал. Минимум мебели. Точнее, почти полное её отсутствие. Лишь низенький чёрный диван посреди комнаты и шесть плоских экранов, подвешенных по периметру прямо под потолком — вот и всё что было в комнате. Возле стены по центру стояли два динамика внушительных размеров. Противоположная стена была застеклена от пола до потолка, отчего вся комната хорошо освещалась, а на улицу открывалась шикарная панорама. Меня поразило, что в этой комнате практически игнорировалась какая-либо цветность, за исключением контрастного преобладания чёрно-белых тонов. На полу — чёрное ковровое покрытие. На белых стенах висело несколько абстрактных картин непонятного содержания, также выполненных чёрным по белому. Я растерянно перевела взгляд на Лауру. Сидя на корточках, она вставляла диск в привод плеера, продолжая с интересом наблюдать за моими перемещениями по комнате. Поборов робость, я осторожно подошла к огромному окну и заглянула вниз: по Садовому кольцу медленно ползли потоки машин. Внезапно — кажется, впервые за всё время моего пребывания в этом городе — в мою голову пришла некая здравая мысль: «Господи, что я здесь делаю?» Я уже собиралась задать этот вопрос своей новой знакомой, как неожиданно у меня за спиной громко заиграла быстрая, ритмичная музыка. Вздрогнув, я обернулась — и застыла с открытым ртом.
Лаура освободилась от обуви и сбросила с себя шаль прямо на пол. Послав мне чарующую улыбку, она сорвалась с места и стремительно закружилась по комнате в каком-то безумном энергичном танце. Я уставилась на неё, не в силах произнести ни слова. Подобно большой чёрной птице, взмахивая руками, точно крыльями, она порхала в стенах этого непонятного чёрно-белого помещения. Её танец представлял собой сочетание балетного искусства и акробатического мастерства. У неё была отличная растяжка, и в прыжке она делала такие безупречные шпагаты, опасные сальто и другие сложные элементы, которым наверняка позавидовали бы мастера спорта по гимнастике. Я, как заворожённая, смотрела на это неожиданное представление и не могла оторвать взгляда. Периодически у меня даже буквально глаза на лоб вылезали, ибо это действительно был очень странный танец. Что-то не так было с этой комнатой или, может, с самой Лаурой. Двигалась она так, будто закон земного притяжения был для неё не писан. Словно теряя невесомость, летала по комнате, или какая-то неведомая сила подбрасывала её вверх. Пару раз с разбегу она запрыгнула на стену и, пробежавшись по ней, приземлилась на пол, сделав сальто назад. Наконец, выбежав на середину комнаты, Лаура принялась крутить фуэте с такой нереальной скоростью, что её практически не было видно; до меня доносился лишь лёгкий ветерок, а её быстро мелькавшая тень казалась бесплотным духом из потустороннего мира. Она танцевала босиком, но при этом легко вставала на пальцы ног, как балерина на пуантах. Мне трудно было поверить в то, что человеческое тело способно выделывать такое. Когда она пробегала мимо меня, я могла видеть её лицо. Оно постоянно менялось. То в нём отображалось исступление, то боль, или же в её глазах загорался огонь ненависти, то страсть, то нежность и ещё столько много всяких разнообразных эмоций и чувств, что трудно передать словами. Лаура выражала себя в танце на все сто процентов, выплёскивая в своих движениях всё, что хотела, но не могла сказать. Она обладала абсолютным талантом к перевоплощению и превосходным чувством ритма. Я никогда ещё не видела столь прекрасного эмоционального выступления. Музыка закончилась, Лаура упала на пол в изнеможении и полминуты лежала как мёртвая, не шевелясь.