— Дай мне пять минут. Я хочу, чтобы ты знала…
— Меня это не волнует! Отдай Амиру!
— Две минуты!
— Ни секунды! Не вынуждай меня кричать здесь, — голос срывается. — Я изо всех сил стараюсь не испортить свадьбу.
— Хорошо, — он медленно поднимает одну руку, другой всё так же прижимая к себе Амиру. — Давай завтра поговорим? Всего две минуты.
— Нет! Ты вернёшь мне дочь или нет?
— Какая же ты упрямая, — он тихо вздыхает. — Я сам отнесу её в кроватку.
— Я справлюсь сама.
— Я сказал, отнесу, значит, отнесу! — в его шёпоте звучит сталь, а взгляд говорит яснее слов: он не отступит.
Отступаю на пару шагов. Он медленно, с невероятной осторожностью встаёт, стараясь не потревожить сон ребёнка, и идёт к выходу. Я следую за ним, как тень. Вся семья провожает нас многозначительными взглядами. Все эти скрытые улыбки… Они так глупы в своём неведении!
— Сладких снов, сердце моё, — шепчет он, укладывая Амиру в её кровать и целуя в висок.
— Уходи, — киваю на дверь.
— Только с тобой, — он убирает руки в карманы, и его взгляд приковывает меня к месту.
— Хорошо. Идём.
Как только он переступает порог детской, я захлопываю дверь прямо перед ним и поворачиваю ключ. Звонкий щелчок замка звучит как победа. Пусть играет в свои игры с кем-то другим.
— Пожалуйста, выслушай меня, — доносится его приглушённый голос из-за двери.
Молча прислоняюсь спиной к дереву. Слёзы, которые копились весь день, наконец прорываются наружу, беззвучные и горькие.
— Я не хотел причинять тебе такую боль. Не хотел ломать тебе жизнь. Понимаю, нет оправданий… но это должна была быть не ты. Только не ты.
Я вжимаю ладонь в рот, прикусываю её, пытаясь заглушить рыдание, но оно вырывается наружу — тихое, разбитое.
— Айнура? — в его голосе слышится тревога. Мне это кажется жестокой насмешкой. — Ты плачешь? Чёрт… прости. Я не хотел…
— Просто уходи! Исчезни! — яростно шепчу в щель под дверью, сползая на пол.
— Прости, — наконец сдаётся он. Слышу его удаляющиеся шаги.
Сижу на холодном полу в темноте, заглушая рыдания в складках платья. Дочь не должна видеть, как плачет её мать. Не должна знать, какая я слабая. Не должна почувствовать, что наш хрупкий мир, который я так берегла все эти годы, дал трещину, и в неё уже ворвалась тень прошлого.
На следующее утро я проснулась с твёрдым решением: никаких разговоров. Никаких «двух минут». Его правда была для меня чёрной дырой, затягивающей остатки душевного покоя. Знание не исцелит, а только окончательно разворотит старые раны.
Я спустилась в кухню с первыми лучами солнца, уткнулась в приготовление завтрака, стараясь раствориться в этой привычной, спасительной рутине. Когда пришёл он, я не подняла головы, сосредоточившись на нарезке фруктов, будто от этого зависела вся мировая гармония. За столом я села так, чтобы между нами были Залина и Селим, превратив брата в живую стену. Я видела, как взгляд Марата скользит по мне, как он пытается поймать мой взгляд — сначала настойчиво, потом с нарастающим раздражением. Я отвечала взглядом в окно, в тарелку, в лицо матери — куда угодно, только не на него.
После завтрака я устроила себе бесконечную вереницу дел, всегда на людях, всегда в движении. Присутствие многочисленных родственников, готовящихся к свадьбе, очень этому помогало. Я была неуловимой тенью, и он преследовал эту тень, но всегда натыкался на кого-то ещё. Я старалась изо всех сил, но, как часто бывает, не всегда получается так, как мы хотим. И он всё-таки застал меня врасплох.
Ближе к вечеру он уехал вместе с братьями. Друзья Селима устроили холостяцкие посиделки. Обычно братья с таких мероприятий возвращаются только ближе к одиннадцати, поэтому я мысленно выдохнула и позволила себе расслабиться. В девять уложила дочь. Мама попросила забрать с улицы посуду, оставшуюся после ухода дневных гостей. Я вышла в прохладные сумерки, и тишина двора показалась мне благословенной.
— Ты правда думала, что я так просто отстану? — голос за спиной вонзился в эту тишину, как нож. Я вздрогнула, едва не уронив тарелку. Он стоял, прислонившись к стволу старой яблони, скрестив руки на груди. Вокруг никого. Где же братья? Почему они не вместе?