Вечером подоспел отец. Он был менее разговорчив, но его весомое молчание давило сильнее слов. Он сидел напротив, и тишина за столе гудела, как натянутая струна. За ужином он вдруг сказал, глядя куда-то мимо меня, в темноту за окном:
— Мужик он правильный. Дела у него крепкие. Руки не для скуки. Дочь, ты упрямая, это в тебе от меня. Но упрямство — не глупость. Не упускай своего счастья. Он тебе его на блюдечке преподносит.
— Папа, это не счастье…
— А что есть счастье? — обернулся он ко мне резко, и в его усталых, иссеченных морщинами глазах я прочитала целую жизнь тяжёлого труда и забот, в которых не было места сантиментам. — Счастье — это когда у твоего ребёнка крыша над головой не течёт, когда он одет-обут и знает, что за спиной у него семья стоит. Всё остальное — потом. Сначала — фундамент. Он тебе его даёт.
Даже брат Муслим, как-то задержался со мной на кухне, когда я мыла посуду, глядя, как пена смывает крошки ужина.
— Сестрёнка, я, конечно, не лезу. Но ты с ним… будь осторожнее, а? — начал он неожиданно, не глядя на меня. Я обернулась, надежда теплой волной подкатила к горлу. — Он, конечно, мужик что надо. Я видел, как он на тебя смотрит, когда ты не видишь. Там не только… нежность. Там что-то… жёсткое. Хватка у него железная. Если уж решил, что ты его… не уверен, что он отступит. — Муслим наконец посмотрел на меня, и в его взгляде не было поддержки, а была лишь тревожная, братская жалость. — Может, тебе… принять это? Чтобы потом хуже не было. Не дразни зверя, Айнуш.
Это был самый страшный совет. Потому что он исходил от того, кто видел чуть больше других, и потому что в нём была горькая, циничная правда мира мужчин, где сила часто решает всё.
Но самый трудный разговор ждал меня на второй день. Тётя Тамила пришла якобы помочь маме. Но её взгляд, полный одновременно и вины, и непоколебимой надежды, был направлен только на меня. Она поймала меня одну в саду, где я пыталась укрыться от всех.
— Айнура, можно с тобой? — её голос дрожал. Она казалась такой хрупкой в своём простом платье, не похожей на мать того холодного, расчётливого человека.
— Конечно, тётя.
Она долго молчала, перебирая краешек своего платка, и это молчание было громче любых слов.
— Айнура, милая, — начала она, и голос её дрогнул, надломился. — Я, может, не имею права… Но я не могу молчать. Ты видела, как Марат с ней? Он… он смотрит на нее, будто увидел чудо. После всего, что мы пережили с Аидой… — Она на миг закрыла глаза, сгоняя набежавшие слезы, и я увидела, как боль, старая и вечно живая, исказила её милое лицо. — Я думала, его сердце навсегда окаменело. А он… он с ней ожил. И когда он на тебя смотрит… — Она покачала головой, и на ее лице отразилась искренняя, материнская надежда, такая сильная, что от неё перехватило дыхание. — Я такого выражения в его глазах не видела никогда. Даже когда он был молод. Это не просто увлечение. Это… что-то настоящее.
Меня тошнило от ее слов. Она видела красивую, исцеляющую сказку, где ее сын, пережив трагедию, нашел утешение в любви к доброй женщине с ребёнком. Она не знала, что эта «встреча» была спланированной местью, что «любовь» началась в кромешной тьме насилия.
— Тетя Тамила, все не так просто, как кажется, — выдохнула я, и слова повисли в воздухе, беспомощные и чужие.
— А что в жизни бывает просто? — Она мягко улыбнулась, этой улыбкой прощая весь мир, и погладила мою руку. Её прикосновение было легким, как пух, но обжигало. — У вас общее горе, общая потеря… и Амира. Она — мост между вами. Божий знак. Я молюсь, чтобы вы были счастливы. Мой Марат… он может быть жестким, упрямым. Но если он кого-то в сердце принял, то это — навсегда. Он будет беречь вас. Я в этом уверена. Просто… дай ему шанс. Дай себе шанс на новую жизнь.
Ее слова были отравлены самой искренней верой в счастливый конец. Она не уговаривала — она благословляла. И в этом было что-то невыносимое, парализующее. Как я могла разрушить эту хрустальную иллюзию? Как сказать этой женщине, потерявшей дочь, что ее сын — монстр, а ее «внучка» — плод насилия? Ее сердце, израненное одной потерей, не выдержало бы такой правды. Я молчала, и мое молчание становилось соучастием в его лжи.