— Ди, я уже месяц прошу выслушать меня, — в его голосе слышится отчаяние.
— Эмиль…
— Почему ты не хочешь узнать правду? — перебивает он. — Я успеваю сказать лишь, что не бросал тебя, но ты словно не слышишь этого.
— Не бросал? — горько усмехаюсь, чувствуя, как боль накатывает новой волной. — Не ты вывел меня за руку с торжества? Не ты посадил нас с бабушкой в машину и велел улететь? Не ты отказался слушать меня? Не ты приказал своему брату встретить меня в аэропорту и унизить? Не ты запретил пускать меня в дом, когда я пришла через месяц?
— Да, я посадил вас в машину и велел улететь, — признаёт он, нервно ероша волосы. — Но…
— Никаких «но», Эмиль! — перебиваю его, не давая продолжить. — Меня совершенно не интересует, какие у тебя были причины! Что бы ты ни сказал, моё решение останется неизменным. Я больше не хочу видеть тебя в своей жизни.
— Как скажешь, — пожимает он плечами, отворачиваясь к дому. — Тогда зайдёшь?
— Нет. Этот дом больше не мой, — отвечаю, отходя от машины и дома. — Я вызову такси.
— Это уже перебор, Ди, — его голос звучит раздражённо. — Я привёз тебя сюда, я же и отвезу. Садись в машину.
— Я…
— Ты ведёшь себя как ребёнок! Садись в машину!
Несколько секунд сверлю его взглядом, проклиная про себя всеми известными словами. Наконец, с тяжёлым вздохом уступаю и сажусь в машину.
Всю дорогу до моего дома едем в полном молчании. Эмиль хмуро смотрит вперёд, машинально потирая уголок губ большим пальцем правой руки. Я знаю этот жест — он всегда так делает, когда глубоко погружается в мысли, когда волнуется или переживает.
Мне не нужно говорить свой адрес — он его прекрасно знает. Когда машина останавливается у подъезда, я отстёгиваю ремень и выхожу, стараясь не встречаться с ним взглядом.
— Прощай, — бросаю я, не оборачиваясь.
— Завтра в три, Ди, — его твёрдый голос заставляет меня замереть.
— Я думала, мы всё выяснили! — оборачиваюсь я, не веря своим ушам.
— Нет, Ди. И пока мы не поймём друг друга, это не закончится! У тебя есть время до завтра. Если в три я не увижу тебя в аэропорту, я приеду к бабушке. Ты не хочешь слушать — значит, послушает баба Маша. В три! — повторяет он непреклонно.
Резко нажав на газ, Эмиль уезжает, оставляя меня в полном изумлении и ярости. Я стою как вкопанная, глядя вслед его машине.
Думала, что он наконец-то оставит меня в покое, но нет — он всё ещё настаивает на поездке в Дагестан! Как я объясню это бабушке? Как⁈
Прикусив мизинец — привычка, от которой Эмиль всегда сходил с ума, целовал в такие моменты — я поднимаюсь к квартире. Последний месяц я изо всех сил старалась избегать этого жеста, зная, как он действует на него. Но сейчас мне нужно собраться с мыслями, и эта привычка помогает сосредоточиться.
Бабушка сидит у телевизора и увлечённо вяжет, погружённая в свой мир. Несколько минут я молча наблюдаю за ней, любуясь её умиротворённым лицом. В такие моменты она выглядит настолько безмятежной, что мне становится страшно нарушить её покой.
— Ну долго ты будешь стоять и оттуда смотреть на меня? — неожиданно посмеивается она, хотя даже не обернулась.
— А что? Мне запрещено смотреть на тебя? — прищуриваюсь я и подхожу ближе, опускаясь на корточки перед ней.
Она несколько секунд изучает моё лицо, а затем откладывает спицы в сторону.
— Что случилось? — спрашивает прямо.
— Ничего, — стараюсь улыбнуться как можно беспечнее.
— Ди, девочка моя, лучше скажи сразу, пока я не начала придумывать себе всякие ужасы, — настаивает бабушка.
— Ба, — беру её морщинистые руки в свои, глажу большим пальцем и нежно целую. — Ты сильно расстроишься, если я уеду на несколько дней?