Ночью она почти всегда возвращалась в келью Александра. Иногда приходила позже него, когда он уже лежал, вглядываясь в темноту. Тогда он слышал сначала лёгкие шаги, потом мягкий удар о дверь, и, открыв, видел её взгляд: спокойный, принимающий, без требования быть кем-то.
Она запрыгивала на кровать и устраивалась у его ног, иногда – у живота, иногда – прямо на груди. Её ровное, тяжёлое мурчание разливалось по комнате, и в этом звуке было что-то, что не могли дать ни таблетки, ни умные книги: простое, животное, плотное ощущение того, что жизнь всё ещё есть.
Правила и свобода
Первое, чему он научился в монастыре, – это тому, что здесь никто не торопится. Все делают всё вовремя, но без паники. Службы начинаются, когда должны начаться. Зерно, упавшее на пол, поднимают и кладут обратно, а не выметают в мусор. Чашка с чаем – не просто предмет, её ставят на стол аккуратно, будто в ней – что-то живое.
Правила поведения висели на стене у входа в столовую, написанные на тибетском и коряво переведённые на английский:
– Не говорить громко.
– Не спорить во время еды.
– Соблюдать чистоту места практики.
– Относиться к живым существам с уважением.
Последний пункт для Александра был особенно ощутим, когда он утром осторожно обходил кошку, растянувшуюся прямо на пороге его кельи, как маленький чёрный страж.
Он привык к тому, что в мире скорой помощи свобода – это иллюзия: телефон зазвонит в любую секунду, вызов сорвёт любые планы, чужая беда всегда сильнее твоих желаний. Здесь свобода оказалась другой: строгий режим, ограниченное пространство, отсутствие привычных развлечений – и при этом странное ощущение, что внутри становится больше воздуха.
Монахи не спрашивали его, кем он был «там». Им было достаточно того, кто он
Иногда вечером он сидел на подушке у окна, кошка – у него на коленях, и смотрел, как закат превращает горы в чернильные силуэты. Флажки на ветру шептали свои тексты, внизу ещё раздавались редкие голоса, но постепенно всё стихало.
Монастырь жил по своим древним правилам – и при этом вся его жизнь была направлена только на одно: посмотреть внутрь. Не в учебнике, не в чужой истории, а в ту странную, сложную, ускользающую сущность, которую он столько лет лечил в других и так давно не чувствовал в себе.
И каждый раз, когда ему начинало казаться, что он снова потеряется – в новых словах, новых практиках, новых объяснениях, – чёрная кошка приходила, прыгала на кровать, растягивалась, зевая, и как будто говорила:
«Ладно, человек. Сначала давай просто полежим. Всё остальное – потом».
Вечером, когда солнце уже скрылось за скалами и небо стало темно-синим, почти фиолетовым, Геше Тензин позвал Александра к себе в келью. В коридоре пахло масляными лампами, холодным камнем и чем-то сладким, пряным – то ли чаем, то ли дымом можжевельника. Кошка, как обычно, шла следом, пятясь от редких монахов и тут же нагоняя хозяина мелкими быстрыми шагами.
Келья Тензина была еще проще, чем у Александра. Низкая кровать, деревянный сундук, несколько стопок книг, аккуратно перевязанных тканью, и маленький столик с лампой. На стене – одна-единственная танка: бодхисаттва с мягким, почти человеческим взглядом, держащий в руках цветок.
– Садись, Доктор, – сказал Тензин, усмехаясь. – Или как там тебя правильно… фельдшер? психолог? спасатель мира?
Александр улыбнулся краем губ:
– Можно просто Александр.
– Можно, – согласился монах. – Но это слишком длинно и слишком серьёзно. Для человека, который забыл, кто он, такое имя – как слишком тяжёлый рюкзак.
Кошка не стала ждать приглашения. Она уверенно запрыгнула на подушку у стены и свернулась клубком, будто давно обжила это место.
Тензин какое-то время молчал, рассматривая Александра так, словно видел его не глазами, а чем-то глубже. Наконец он кивнул:
– Твоё мирское имя хорошее. Александр – защитник людей. Оно говорит, чем ты занимался всю жизнь. Но теперь тебе нужно имя, которое будет говорить не о прошлом, а о том, чему ты учишься здесь.