– Господин Всеволод! – в его голосе было столько неподдельного ужаса, что я на секунду сам почти поверил в свою трагическую кончину. – Что же вы! Вам нельзя вставать!
Он бросился ко мне, опустился на колени на грязный пол. Его морщинистое лицо было искажено тревогой.
– Господин, очнитесь! Святые угодники, что же это… – он пытался приподнять меня за плечи. Его руки были мозолистыми, кожа – сухой и грубой, как кора старого дерева, но прикосновение было на удивление бережным.
Я решил, что пора выходить из образа «трагически скончавшегося наследника» и переходить в образ «наследника, находящегося в состоянии крайней неадекватности». Я застонал. Тихо, жалобно, как и положено хилому подростку.
– Где я? – прохрипел я, используя свой новый, чужой и до неприличия высокий голос. И, чтобы добавить драмы, спросил: – Кто… ты?
Это сработало идеально. Лицо старика исказила гримаса такой скорби, будто я только что сообщил ему о скоропостижной кончине его любимой коровы.
– Эх, беда… хворь никак не отпустит разум ваш, молодой господин, – прошептал он, с невероятным усилием помогая мне подняться. – Это я, Тихон. Слуга ваш верный. Неужто не помните?
Я позволил ему довести себя до кровати. Этот короткий путь показался мне восхождением на Голгофу. Моё новое тело совершенно не слушалось. Ноги подгибались, голова кружилась. Моё сознание инженера, привыкшее к контролю, испытывало острое унижение от того, что его, как мешок с картошкой, ведёт под руку древний старик. Моё достоинство, казалось, осталось лежать где-то на полу, рядом с дохлым пауком.
Тихон уложил меня на это соломенное орудие пыток и укрыл колючим одеялом с такой заботой, будто я был последним представителем вымирающего вида. В каком-то смысле, так оно и было. Пора было начинать «допрос», пока он был в этом благодушном и встревоженном настроении. Я посмотрел на него самым растерянным взглядом, на который был способен (что, впрочем, не требовало особых актёрских усилий).
– Тихон?.. – прохрипел я, изображая, что с трудом ворочаю языком. – Прости… в голове туман… Словно всё вымело. Эта… хворь… Что со мной было?
Старик сел на грубый табурет у кровати. Его морщинистое лицо выражало глубочайшее сочувствие.
– Ох, господин… Трясучка вас скрутила, злая хворь, – начал он своим скрипучим, как несмазанная телега, голосом. – Три дня тому назад вы из поселения вернулись – ни кровинки в лице. Молчали, на вопросы не отвечали. А ночью как началось! Затрясло вас, заметались, жар такой, что к кровати не подойти. Я уж думал, всё, отходит молодой господин…
– Я… бредил? – осторожно спросил я, пытаясь направить разговор в нужное русло.
Тихон энергично закивал.
– Ещё как, господин! Кричали всё, да слова непонятные, не наши. Про какую-то «плазменную нестабильность» и «коэффициент расширения»… Бесовщина, прости Господи, – он торопливо перекрестился. – Я уж думал, демоны в вас вселились.
Я мысленно застонал. Отлично. Мой предсмертный анализ отказа оборудования здесь приняли за одержимость. Моё научное наследие в надёжных руках.
– Я в деревню побежал, за знахаркой Ариной, – продолжил Тихон. – Она у нас по хворям главная. Пришла, поглядела на вас, пошептала что-то на ухо, травами какими-то окурила, от которых весь дом потом три дня вонял…
– …дала отвар из горьких трав, – ага, вот и источник этого незабываемого вкуса во рту, – и сказала, мол, теперь воля Святых, выживете аль нет. Мол, душа ваша сейчас меж мирами ходит, и вернётся ли обратно – неведомо.
– Арина говорила, хворь эта часто на сильных мужей нападает, – с ноткой гордости добавил Тихон. – Ваш покойный батюшка, боярин Демьян, царствие ему небесное, бывало, такую трясучку на ногах переносил, только крякнет да квасу выпьет… А вот матушка ваша, боярыня Елена… она слабее была… – старик вдруг осёкся, его голос дрогнул. Он посмотрел на меня, испугавшись, что расстроил «больного».