В эти же дни произошло восстание на броненосце «Потемкин». Экспансивные одесситы бросились в порт: кто, чтобы выразить свои симпатии матросам, а кто просто поглазеть на невиданное событие. А в порту полиция и войска расстреливали их; порт горел…
Наутро, только стало рассветать, мимо нашего балкона потянулись возы с трупами, из-под рогож торчали головы, окостеневшие руки и ноги. А в горящем порту еще раздавались выстрелы — там продолжали расстреливать безоружных, и казалось, что слышишь сплошной вой…
А у нас спешно укладываются… Вечером поезд. Жандарм сдает отцу под расписку сестру Ольгу, и мы уезжаем в Берлин.
По настоянию отца я поступил на первый курс юридического факультета. Хотя знакомство мое с немецким языком было тогда более чем поверхностным, отец потребовал, чтобы я ходил слушать лекции. И я ходил и слушал. Однажды пошел на лекцию по истории римского права, слушал-слушал и все силился понять, почему профессор рисует на доске какие-то звездочки. После лекции подошел к расписанию и понял: два часа я слушал историю римского права, а лектор читал… астрономию!
Через некоторое время я благодаря сестрам попал в кружок, где мы знакомились с учением Маркса и под руководством старших товарищей читали главы из «Капитала». Я даже чувствовал себя «политическим деятелем»: по просьбе сестер просиживал ночами за машинкой, перепечатывал на папиросной бумаге во многих экземплярах «Историю революционного движения в России» А. Туна, которая потом переправлялась нелегально в Петербург. А днем я был «почти секретарем» Леонида Андреева — переписывал у себя дома или у него его новые произведения, не помню точно какие еще, но «Губернатора» и «К звездам» написал я (на машинке) и этой чести не уступлю никому!
Через полтора года мы вернулись из-за границы, и я поступил на первый курс университета, уже в Одессе. Но жажда стать Карабчевским или Плевако не обуревала меня. Нет! Дальский, Орленев, Станиславский, Давыдов, Эрмете Новелли — вот кто занимал и тревожил мой ум. И поэтому студентом я был… лучше и не вспоминать: что мне было до Юстинианова кодекса и торгового права, когда душа стремилась к театру! И если все семьдесят пять лет моей театральной жизни живут в моей памяти, то годы университетской жизни стерлись, остались два-три анекдота.
На третьем курсе полагалось сдавать церковное право. Даже самые прилежные студенты пренебрегали этой дисциплиной: противно целый год заучивать никчемные тонкости поповской казуистики; а уж я пришел на экзамен, только наскоро перелистав учебник. Физиономию профессора, читавшего лекции по сему предмету, узрел впервые и удовольствия не получил: это был типичный бледнолицый иезуит. Почуяв, что знания у меня более чем поверхностные, он с особым сладострастием начал задавать мне вопросы, казалось бы, невинные, а на самом деле казуистические, о которые споткнулся бы и любой зубрила. Заключительным был такой вопрос: «Скажите, имеет ли право священник торговать серебряными ложками?»
Ах ты черт… Я стал лихорадочно соображать: если да, он не спросил бы, а если я скажу, что нет, он спросит почему, а я не знаю. Значит, так или иначе, он меня провалит. И я, озорной парень, не мог отказать себе в удовольствии: если уж погибать, так с музыкой!
— Что ж, — с невиннейшим видом ответил я, — если поп не украл где-нибудь эти ложечки, пу-ускай себе торгует!
— Неуч! Лентяй! Я о вас ректору заявлю! Убирайтесь!
И я убрался. А дело было в том, что священнослужители вообще не имели права заниматься торговлей. В те времена педагоги задавали вопросы не наводящие, а, скорее, «отводящие», стараясь не помочь, а запутать. Но сдать церковное право все-таки нужно было, и осенью я опять явился, уже хорошо подготовившись. Профессор узнал меня и сразу же стал сбивать. Кончилось это полным повторением предыдущего. Когда он спросил, чем отличается церковная свеча от обыкновенной, я не мог ответить. Да и в самом деле, зачем будущему юристу знать о видовых отличиях свечки?
— Что ж, по-вашему, все свечи на одно лицо? Ничем друг от друга не отличаются? А? И этого не знаете? — явно издеваясь, спросил он с иезуитской улыбочкой.