Несмотря на отречение князя от его „ереси" (в которую он, скорее всего, не впадал), Филарет не желал, чтобы опальный князь жил без достаточно жесткого контроля. 11 января 1624 года в Кириллов монастырь была отправлена грамота с подробным перечислением всех „прегрешений" Ивана Андреевича, начиная со Смуты, завершавшаяся… его прощением! „И государь царь и великий князь Михайло Феодорович всея Русии, - гласила грамота, - и отец его государев, великий государь (так!) святейший патриарх Филарет Никитич Московский и всея Русии, по своему государскому милосердому нраву милость над тобой (Хворостининым. - А. Б.) показали, тебя пожаловали, из Кирилова монастыря велели тебя взяти к Москве и велели тебе видети свои государския очи и быти тебе во дворянех по-прежнему".
Итак, Иван Андреевич был „освобожден", но в то же время монастырским властям было велено отправить его под стражей, которая должна была сдать „свободного человека" с рук на руки московским властям. В столице Филарету легче было организовать за литератором-вольнодумцем строгий присмотр. Не веря своему окружению, зная, что вокруг шныряют шпионы патриарха, Хворостинин под страхом новой, на этот раз несравненно более жестокой расправы вынужден был молчать. Нам неизвестно ни о его контактах этого времени, ни о сочинениях. Духовная смерть литератора ненамного опередила физическую смерть. Князь Иван Андреевич Хворостинин принял постриг в Троице-Сергиевом монастыре и скончался там 28 февраля 1625 года. Он умер молодым, в возрасте около 35 лет, под именем Иосифа, преданного своими братьями.
Страх губил человеческое достоинство и растлевал жизнь. Даже аристократ и воевода князь Хворостинин не нашел в себе сил до конца противиться духовному гнету. Гневный трактат против страха написал другой русский литератор-вольнодумец - Антоний Подольский [15]. Он назывался „Слово о расслебленном, и немужественном, и изумленном страховании, писано к некоему другу" [16].
Не смиренное утешение, но яростное возмущение и протест звучит в строках, обращенных к охваченному страхом современнику Хворостинина и Филарета. Русский человек боится „до изумления", боится теней и стен, „не только привидений, но и себя боится и в отчаяние приходит", его пугает неизвестное будущее, ужасают раны и смерть, страшат „безвестные напасти", он становится „бесчувственен и безсловесен". Все это грешно и недостойно человека, считает Антоний Подольский.
Только тот „убоится страха", считает писатель, кто не имеет страха божия, не укрепил свой дух высокими идеалами. Ты боишься - значит, поклоняешься не Богу, который поднимает павших, милует и исправляет грешников; „не знаешь разве, что одному Богу подобает кланяться и его одного бояться и трепетать?! Пусть боятся и трепещут больше дьяволы от нас, имеющих царскую печать и непобедимое оружие, а не мы от них, потому что, Христовы воины и оруженосцы, кого убоимся?!"
Безумие - бояться тех, кто сам должен бояться. По-настоящему убежденный человек может понести раны, но души его никто не одолеет; он „ни царя не устрашится, ни тельцу золотому не поклонится". Человеку позорно не выносить с твердостью беды и глумления, не иметь терпения. „Что же такое терпение? - спрашивает автор. И сам отвечает: - Чтобы не болезновать боязливой мыслью. Что значит не болезновать? - значит ставить ни во что, значит быть мужественным". Что же такое мужество? Это вера, любовь и победа над врагами.
Ты дрожишь, говорит Антоний, значит, маловерен, ты боишься сказать слово… но „что есть церковь? Не вера ли наша?" Господь создал бесчувственные вещи и бессловесных скотов - но они пребывают в бесчувствии и бессловесии по своей природе. „Ты же как унижаешься и сам себя бессловесием погубляешь? Кто имеет власть над душою твоей, кроме Бога! Потому убойся Бога и устыдись ангелов - перестань малодушничать, ибо мы на камне веры утверждены от Создателя!"
„От безмолвия бывает страх", - афористически свидетельствует литератор, опираясь на Иоанна Лествичника. „Страхование - младенческий обычай в старой тщеславной душе… От тщеславия и от неверия страх рождается… Велико же малоумие ожидать нечаемого и о неизвестном печься!" - замечает Антоний в духе стоиков.