– Ожидание чего, Саша? Да и как ожидать, если надо идти? Дорога, дорога, которая неумолимо увлекает вперед, и нет сил этому противиться!
– Ожидание, Слава,
– И то, правда, Саша, тяжела дорога. Только казачья закваска наша, да фамильное упрямство и ведут меня все дальше и выше, но ты же знаешь – мы никогда не сдаемся!
– Дорога твоя, Слава, это твоя жизнь, и отражение твоей жизни, и своего рода воздаяние за твою жизнь. Видно не простую жизнь тебе пришлось прожить, брат. Моя была иной. Ровной да гладкой, как укатанный степной шлях5 летом. А вокруг травы, ветром волнуемые, по пояс, как у нас в степи за станицей. Так, по правде сказать, и жизнь моя была не долгой, да и тяготами не обремененной. Не успел я ни нагрешить, ни врага лютого шашкой погонять, все видно тебе пришлось на себя взять.
– Так оно вишь как поворачивается, брат. Мы-то думаем, что все по правде делаем – и живем, и любим, и серчаем, если на кого. А правду ту только Господь получается и различает – правда она аль нет. Или грех очередной на плечи свои взваливаем. А он то, грех наш, поначалу и не велик то, – так грешок невесомый, легок и незаметен. Только как в мешок заплечный, судьбы нашей, матушки, попадет пушинка сия греховная, так ядром чугунным воздаяния и оборачивается. И мотает потом нас эта тяжесть согбенная из стороны в сторону по пути жизненному, вот как меня сейчас по пути-дороженьке этой пыльной да безрадостной. Смолоду-то решения легко даются: обидеть кого за правду постояв, иль рубить с плеча за ту же правду-матушку хоть шашкой, хоть словом. Да и искушению поддаться куда как незаметно можно – гордыни ли своей, тщеславию ли, иль похоти мимолетной, все едино. Обличьев и одежд у греха нашего множество, и все один к одному копится. А в годах зрелых, да при должности, закостенев в непримиримости своей и принципах якобы истинных, уже и не можем жить просто, без надрыва, да чтобы рубаху не рвать на груди исступленно. А следовательно и копилка наша греховная копится, и дорожка судьбоносная вьется заковыристо, спотыкаявшись. Так-то, брат Сашенька!
– А то, что не великой мерой тебе отмерено было земного-грешного, так ты не печалься, Сашко. Жизнь она, братец, только в юности ранней яркая и блестящая, а с годами все тускнее и грязнее, будучи забрызганной кровушкой, да замаранной ненавистью нашей клокочущей.
– Так все плохо было, Слава? А как же мечты наши? О любви, о подвигах и победах? Свои-то мечты я с собой забрал, да и выцвели они здесь так и не реализовавшись. Но ты вон, аж целым атаманом стал! И как вы тогда, такие орлы-герои, Кубань нашу красавицу да Рассеюшку потеряли? Расскажи мне, братец, бо невдомек мне такое, не прожив, не прочувствовав.
– Эх, Саша-Саща! Как потеряли все и сами не сразу уразумели-поняли… Мутно все было в годы те лихие переломные, муторно и гадко… То, что веяло переменами неизбежными, так еще при тебе ощущалось и предчувствовалось. Разговоры наши помнишь? Из довоенного времени все по другому виделось нам. Император казался незыблемым как сама Россия, хотя цивилизации и порядку нам хотелось как в «европах», да и к власти приблизиться, а не всю жизнь «во фрунт» тянуться. Опять же работа Государственной Думы раззадорила нас, своя казачья фракция у нас там была. Бардиж Кондрат Лукич6, уже в 1917 году, когда все закрутилось-завертелось представлял на Кубани Временное правительство, этого пустобреха, прости Господи, Керенского. Не повезло ему крепко, с сыновьями – постреляли их большевики не за что. Как впрочем, и многих других казаков.
– Как же так? Как допустили такое?
– К самому концу 1917 года все резко изменилось. Жизнь понесло как неуправляемую бричку по разухабистой дороге. Все эти надежды размыто-наивные, свободой приправленные быстро рассеялись. Никто и подумать не мог что это война…война своих со своими… А уже стреляли и рубили нашего брата, особенно офицеров. Вот и Бардижы сгинули, как и многие другие. Это на фронте понятно было – вон он враг в перекрестье прицела, турок-басурманин, иль немец педантичный. А здесь…все смешалось. Вчерашний станичник али однополчанин мог оказаться злее ворога иноземного.