– Секунду погоди.
Я никак не мог сосредоточится, а он всё продолжал своё:
– Не вижу. Вызови скорую, помоги.
– Да заткнись ты! – прикрикнул я на него, – Дай подумать секунду!
Мой окрик его вразумил, он испугался и замолчал, лишь постанывал.
– Так, я тебя сам отвезу, – я всё решил, само в голове сложилось, испуг сменился жаждой лихорадочной деятельности. – Я сейчас, сейчас, посиди спокойно. Я только домой сбегаю.
– Не-ет, – плаксиво сказал Фёдор.
– Нет да. Потерпи, надо действовать быстро, а то ослепнешь, – ну, Фёдор уже ослеп, и никакой доктор ему уже не поможет, но если бы я не обнадёжил его, одновременно припугнув, то он, чего доброго, поднял бы шум, а шум мне совсем ни к чему. Что удивительно, никакой жалости я к нему не испытывал. Или не удивительно?
Усадив его плотно на лавочку, я помчался вихрем домой – там скинул телефон на стол, на вопросы жены ничего не ответил (начнёшь врать, не остановишься, да и не слушал я никаких её вопросов) – и вернулся к нему. На всё про всё у меня ушло минуты полторы. Я как его оставил, так он и сидел: голова на бок, рот приоткрыт, по щекам течёт, короны ладоней с пальцами, торчащими в растопырку, закрывают глаза, но к ним не прикасаются.
Определил я правильно: Фёдор приехал сюда на своей машине, навряд ли бы он стал добираться на другой конец города на автобусе. Аккуратно придерживая Фёдора под локоток, я довёл его до машины – подержанный форд «Фокус», у которого он был третьим владельцем, – обшарил карманы, выудил мобильник и связку ключей. Хорошо.
Фёдор сидел на переднем пассажирском сиденье, я выводил машину на дорогу и утешал его – как умел:
– Потерпи, быстро доедем. Пять минут и больница, а там укольчик, будет хорошо.
– Я же не вижу ничего. Ты меня…
– Да не всё так страшно, – перебил я его, – Это кровь тебе глаза залила, поэтому ты и не видишь.
– Нет, не обманывай, я же чувствую. – Прав ты, – думал я, – это не царапины кровоточат, а твои зенки текут, но ты пока этого точно не знаешь, а только чувствуешь. Ну и пусть, чувства – вещь субъективная, даже если сейчас они и не врут, как ты привык лгать и клеветать всю свою жизнь, брат небрат.
– Скоро уже, – сказал я, и вышло обещание таким уверенным, что он затих, если не поверил, то успокоился, принял реальность того, что зависит от меня. С призраком такой желанной независимости пришлось Фёдору распрощаться.
Обмякшая тушка прислонилась к двери и кряхтела – Фёдор страдал молча. Проехав таким манером с километр, я остановился, и Федя, конечно, встрепенулся:
– Что? Приехали, да? Больница?
– Нет ещё. Я на минутку.
– Куда? Не бросай меня одного, – заволновался Фёдор.
Ладно. Надоело мне его утешать – я ничего ему не ответил, хлопнул дверью и рысью к мусорному контейнеру. Скинув лишнее, опасное, я вернулся назад. Пять минут и мы на месте. Я помог Фёдору выбраться из салона и повёл… Мимо матч бетонных кораблей – столбов электропередачи, через парк, обходным, самым коротким путём.
– Где мы? – спросил Фёдор, беспомощно крутя головой, всматриваясь слепотой в окружающий его со всех сторон вечный мрак, опять почувствовав, что мы идём где-то не совсем там.
– Идём в больницу. Нам через сквер осталось пройти, так к приёмной в травму ближе. Я там пару раз был, знаю, что говорю.
Шли мы порядочно, во всяком случае, дольше, чем я ему обещал. Когда подошли к пруду, Фёдор начал волноваться:
– Долго ещё?.. – спросил Фёдор. – У меня глаза болят, – пожаловался он после короткой паузы.
– Да нет, пару шагов всего, и мы на месте.
После своих последних слов я перестал его поддерживать. Сделав шаг ему за спину, я присел и резко дёрнул его за лодыжки. Он упал лицом вперёд, ударившись со всего маху плашмя о подмёрзшую землю – первый снег вчера шёл, но для конца октября всё равно не холодно. Я накрыл его собой, словно защищая – защищая от всего враждебного мира, только он и я, я и он. Просунув предплечье ему под подбородок, закрыл замок и начал душить изо всех сил, постепенно наращивая давление на горло. Он почти не сопротивлялся – немного дёргался, ногами дрожал – и больше ничего. Через минуту, а может и раньше, он перестал подавать признаки жизни. Нет, он не умер – отключился. Следовало поторапливаться. Подтащил его тело к бетонному берегу пруда – бля, насколько же он тяжёлый, аж в пояснице защёлкало, – и пинками скатил в воду. Тихий – бултых – и на полпути останавливаться нельзя. Следовало, конечно, раньше об этом позаботиться, но не было времени. К счастью, я быстро отыскал то, что мне требовалось, чтобы закончить с ним. В кустах лежала длинная палка, дубина, на конце раздвоенная в рогатину. Этой рогаткой я надавил на плавающее у берега тело, опустил его к самому дну. Никакого эффекта, который можно было ждать. Словно и не тело я вжимал в ил, а куль, набитый тряпками. Он даже не дернулся. Так прошло пять минут – я знаю, я медленно считал до трёхсот, – и уже когда я хотел убрать дубину, из-под воды выбулькало с дюжину крупных пузырей. Выходил последний воздух? Да, так и есть.