– Не лезь туда, куда не зовут, – произнесла она тихо, но так, что Василиса невольно отступила на шаг. – Есть тайны, которые лучше оставить в земле.
Тихомир хотел возразить, но в этот момент за окном раздался тихий звон – будто кто‑то провёл пальцем по краю стеклянного сосуда. Марфа вздрогнула, её рука метнулась к груди, словно пытаясь удержать что‑то невидимое.
– Слышишь? – прошептал Тихомир.
Василиса кивнула. Звук повторился – тонкий, протяжный, как стон замёрзшего дерева.
Бабушка подошла к печи, достала из‑за кирпичей старый глиняный горшок. Внутри что‑то шевелилось – не слышно, но видно по тому, как дрожала тень на стене.
– Это… домовой? – тихо спросила Василиса.
Марфа не ответила. Она поставила горшок на стол, накрыла его льняной тканью и провела по ней рукой, будто запечатывая. Звон тут же стих.
– Запомните, – сказала она, не глядя на них. – Если увидите тени, не говорите с ними. Если услышите шёпот – не оборачивайтесь. А если найдёте следы на снегу – не идите по ним.
– Почему? – Тихомир шагнул к ней. – Что будет, если…
– Будет то, что было триста лет назад, – перебила Марфа. – Зима без конца. И души, запертые в ней.
Тихомир открыл было рот, чтобы спросить ещё, но бабушка уже повернулась к печи. Её плечи опустились, будто на них легло что‑то тяжёлое.
– Ступайте, – сказала она. – Мне нужно приготовить отвар.
Тихомир заметил, как бабушка Марфа достала из-за пазухи небольшой мешочек, который он никогда раньше не видел. Она спрятала его в складках одежды и отвернулась к печи, словно не хотела, чтобы кто-то увидел её находку.
– Отвар от чего? – не унимался Тихомир.
– От забвения, – ответила Марфа, не оборачиваясь. – Чтобы не забыть, что я должна делать.
Тихомир сжал кулаки. Он знал, что бабушка что-то скрывает, но её взгляд, полный боли и решимости, остановил его. В этот момент он понял нечто важное о себе: сила не в том, чтобы требовать ответы, а в том, чтобы уметь ждать. И ещё – в умении чувствовать то, что другие не замечают.
Тихомир с Василисой вышли на крыльцо. Ветер ударил в лицо, словно пытаясь оттолкнуть их от дома. Василиса посмотрела на друга.
– Она боится, – прошептала Василиса. – Но не за себя. За нас.
Тихомир кивнул. В голове крутились слова старца: «Тот, кто держит печать сейчас…»
– Нужно найти способ заставить её говорить, – сказал он. – Если печать слабеет, мы должны знать, как её укрепить.
– Или… – Василиса оглянулась на окно бабушкиной избы, где за занавеской мелькнул неясный свет. – Или найти другой способ.
Они направились к колодцу – там, у края снежного покрова, ещё вчера виднелись загадочные узоры. Теперь они почти исчезли, но в одном месте снег был примят, будто кто‑то стоял и смотрел на воду.
Тихомир наклонился, провёл рукой по следу. Под снегом что‑то хрустнуло. Он достал небольшой предмет – деревянный амулет, вырезанный в форме птицы с расправленными крыльями. На нём были выгравированы руны, похожие на те, что он видел в старых книгах деда Игната.
– Это твоё? – спросил он у Василисы.
Она покачала головой.
– Никогда не видела. Но… – она взяла амулет в руки, повертела. – Это не просто украшение. Это ключ.
– Ключ к чему?
Василиса не ответила. Её взгляд был прикован к лесу. Там, между деревьями, снова мелькнул слабый свет – не костёр, не фонарь, а что‑то… живое.
– Мы должны пойти туда, – сказала она твёрдо.
Тихомир посмотрел на дом бабушки, на тёмное окно, за которым скрывалась тайна.