– Рейчел Чен, – сказал он, когда она подошла. Не «добро пожаловать» и не «наконец-то». Просто имя, как будто проверял, что оно подходит к человеку.
– Ннамди Обиора, – ответила она в той же интонации.
Он посмотрел на неё секунду, потом усмехнулся – быстро, с одной стороны рта.
– Хорошо. Значит, мы оба одинаково плохо умеем здороваться. Едем.
Дорога от аэропорта до кампуса заняла сорок минут – по лагосским меркам, как объяснил Ннамди, это было почти рекордом. Обычно – час двадцать, иногда два. Пробки здесь были не неприятностью, а базовым условием городской жизни, вокруг которого всё остальное строилось. Он ехал привычно, не нервничая, одной рукой на руле, другой иногда жестикулировал в сторону того, о чём говорил, – улица за окном, здание на углу, человек, продающий воду у светофора.
– Видишь вон то здание? – Он кивнул в сторону серого бетонного фасада с облупившейся краской. – Там в 2027-м открыли центр геномики. Лучший в Западной Африке. Снаружи выглядит так, потому что никто не даёт денег на внешний ремонт. Внутри – секвенаторы, которых нет в половине европейских университетов.
– Я знаю, – сказала Рейчел.
Он посмотрел на неё.
– Откуда?
– Я читала о вашем центре. Перед поездкой.
– А. – Он снова посмотрел на дорогу. – Большинство людей с Запада не читают. Они просто приезжают и потом удивляются.
– Я стараюсь не удивляться тому, что можно было узнать заранее.
– Это хорошая политика, – согласился он. Помолчал. – Но иногда всё равно удивляешься. Вот, например, этот пробел между тем, что читаешь, и тем, что видишь своими глазами – его никакое чтение не закрывает.
Рейчел смотрела в окно. Лагос был не тем городом, который легко описать одним словом или даже одним абзацем: он был слишком многослойным, слишком противоречивым, слишком живым в том смысле, в котором не все города живые. Базель был красивым и устойчивым. Лагос был – другим. Чем-то, в чём красота и её отсутствие не разделялись так аккуратно, как в Европе.
– Твоя лаборатория, – сказала она, – в каком здании?
– В третьем корпусе естественных наук. Снаружи лучше, чем геномический центр. Внутри хуже. Но мой угол – нормальный.
– Мой угол, – повторила она.
– Ну, я занимаю там три комнаты. Одна – вычислительные кластеры. Одна – общая, для группы. Одна – где я, собственно. Там мы и будем работать.
– Хорошо.
Он кивнул. Машина медленно двигалась сквозь пробку. За окном продавец воды перешёл к следующему светофору. Рейчел смотрела на него и думала о том, что три месяца назад она не думала о продавцах воды. Три месяца назад она думала о гранте, о секвенировании, о контрольных прогонах. Теперь она смотрела на человека с ящиком бутылок в апрельском лагосском зное и думала о том, что у него тоже есть теломеры. Что в его клетках тоже работает тот же счётчик. Что он об этом не знает. И что она не знает, хорошо это или нет.
Это было новое качество мыслей. Она его не любила.
Снаружи третий корпус был именно таким, каким Ннамди описал геномический центр: не запущенным, но не нарядным – здание в том нейтральном состоянии, когда на него смотришь и не можешь определить, строят его или ремонтируют, или просто держат в том виде, в котором оно есть. Рейчел вошла вслед за Ннамди, пропустив по дороге двух аспирантов с кофейными стаканами, которые здоровались с ним на бегу и на неё почти не обращали внимания.
Его угол лаборатории – те три комнаты, которые он называл своими – был другим. Рейчел остановилась в дверях и несколько секунд просто смотрела.
Вычислительный зал: четыре стойки с серверами, индикаторы мигают зелёным, гудение вентиляции, которое здесь было громче, чем в Базеле, – иначе откалиброванное, чуть более низкое по тону. Кабели уложены аккуратно, хотя стойки разного поколения и явно докупались в разное время. Один экран на стене показывал текущую загрузку кластера: 73%, несколько задач в очереди.
– Это мощнее, чем у меня, – сказала Рейчел.
– Мы вычислительный центр. – Ннамди пожал плечами. – Молекулярники берут у нас кластер, мы берём у них образцы. Симбиоз.
– Симбиоз, – повторила она. Слово прозвучало иначе, чем она намеревалась.