Эдуард Сероусов
Сто тридцать семь
Пятый пересчёт занял двадцать три минуты.
Хана не вставала всё это время. Она сидела в той же позе, в которой запустила процесс, – спина прямая, локти на краю стола, подбородок чуть наклонён вперёд, к экрану. В такой позе неудобно сидеть дольше десяти минут. Она не замечала этого уже несколько часов.
Зал анализа данных ночью выглядел иначе, чем днём, – не потому что менялся сам, а потому что менялось всё вокруг него. Днём здесь было тесно от голосов, от хлопков крышек ноутбуков, от запаха дешёвого кофе из автомата в коридоре. Ночью тот же зал превращался в нечто более близкое к тому, чем он был на самом деле: длинным тёмным пространством под землёй, где единственным источником света были экраны – десять рабочих станций вдоль двух стен, большинство из которых сейчас ждали хозяев в спящем режиме, распространяя в темноте голубоватое мерцание. Хана работала у правого края, у последнего стола перед поворотом в серверный коридор. Отсюда была видна вся комната сразу – привычка из двух лет работы в Бейруте, где лаборатории делили здание с чем-то, о чём лучше было не знать. Там она тоже садилась у стены, спиной к углу.
Старые привычки не уходят. Просто меняют мотивацию.
На экране текли строки данных. Каждые двадцать три миллисекунды – новый пакет из детекторов, новая строчка в таблице. Хана не читала их в реальном времени – это было невозможно физически, да и не нужно. Она смотрела на сводный дисплей, на котором программа анализа аккумулировала статистику за прошедшие восемь часов, накладывала новые пакеты на предыдущие и выдавала усреднённую картину корреляций распадов. Картину, которая не должна была выглядеть так, как выглядела.
Пятый пересчёт закончился в 03:17 по центральноевропейскому времени.
Паттерн был на месте.
Хана взяла карандаш и положила его на стол. Это был механический карандаш с мягким грифелем, 0.5 мм, с надломленным зажимом для кармана. Она привезла его из Тель-Авива семь лет назад – такие больше не продавали нигде в Женеве, и она берегла его с абсурдной бережностью, подзаряжая грифелем из коробки, купленной в интернете у японского поставщика, который время от времени исчезал на три месяца, а потом снова появлялся без объяснений. Карандаш лежал на столе. Она не брала его в руки ещё минуту, глядя на экран.
Потом взяла. Открыла блокнот на новой странице.
Записала:
Остановилась.
Потом написала:
Закрыла блокнот. Откинулась на спинку кресла. Посмотрела в потолок, на котором ничего интересного не было – серые плиты акустической облицовки, трубопровод охлаждения вдоль дальней стены, два флуоресцентных светильника, один из которых давно мигал с периодом примерно шестнадцать секунд. Всегда шестнадцать секунд. Хана однажды замерила.
Она не закончила третье. Не вслух.
Вместо этого взяла кружку с кофе. Кофе был холодным – он был холодным уже часа три, но она не замечала этого, потому что пила не думая, просто тянулась к кружке между пакетами данных. Сейчас холод наконец дошёл до неё. Хана посмотрела на кружку, потом поставила её обратно. Встала, потянулась, услышала, как хрустнула поясница – предсказуемо, она сидела неподвижно слишком долго, – и пошла к автомату в коридоре за свежим.
Коридор ночью был так же пуст, как зал. Длинный, облицованный белым пластиком, с рядом металлических дверей по правой стороне – за ними были серверные стойки, гудевшие ровно и непрерывно, как поток воды. Слева – стеклянная стена с видом на нижний этаж, где в темноте угадывались очертания ускорительного комплекса. Ночью сюда не пускали никого без особого допуска. Хана имела допуск – не потому что была важной персоной, а потому что два года назад написала в заявке «необходима работа в нерабочее время» и никто не нашёл причин отказать.