– Видишь? – её голос весомо прозвучал в тишине, как удар молотка по наковальне. – Так и в душе человеческой. Пока в тебе всё бушует, кипит, мечется – ты вот эта муть. Вся на виду. Каждую свою слабинку, каждую трещинку, каждую обиду наружу выставляешь. Прозрачной быть не получается – потому что внутри буря мутит все осадки. За такую душу и ухватиться легко. Потому что она вся – на ладони. Вся – реакция. А дашь отстояться…
Она поднесла кружку к моим губам. Я сделала глоток. Молоко было прохладным, свежим, чистым.
– Станешь вот этой верхней водой. Вроде есть. Вроде вся тут. А не ухватиться. Не за что. Спокойная. Цельная. И главное – видишь сейчас? Муть-то осела. Отделилась. Её можно и выплеснуть, если захочешь, оставить на дне. Обида, злость, этот вот стыд твой жгучий – они как эта муть. Они не есть ты. Они в тебе. Им дай осесть. Не мешай их снова, не тряси свою душу новыми мыслями, как взбалтывают плохое вино. Просто… пережди. Посиди в тишине. Пока они не улягутся на дно.
Я смотрела на осадок в кувшине. Моё смятение не исчезло, но странным образом отодвинулось. Оно было сейчас не мной, а чем-то внутри меня, что можно было наблюдать со стороны.
– А как это сделать, баб? – спросила я уже без рыданий, голосом, в котором проступила усталость. – Вот прямо щас… когда щёки горят и в груди комок, и хочется или кричать, или сквозь землю провалиться?
Бабка Пелагея взяла нож, подобрала очередную картофелину.
– Самый первый шаг, внучка, – это не шаг вовсе. Ни вперёд, ни назад. Это – стоп. Полный и бесповоротный. Рубильник внутри щёлкнуть. И для тела – тоже.
Вот ты сейчас – вся сжатая пружина. Дыхание сбитое, сердце колотится, в висках стучит. Выровняй его. Вдох. Глубоко, животом. Не грудью. Животом, как будто воздух в сапоги надуваешь. Раз. Два. Три. Четыре. И считай не просто так, впустую. Примечай что вокруг. Вслушивайся. Часы тикают – посчитай десять ударов. За окном ворона каркнула – посмотри, куда она села. Вот на столе крошка хлебная лежит – рассмотри её форму. Это – себя услышать да в «сейчас» вернуть. Из той драки в раздевалке, что у тебя в голове до сих пор идёт, – вернуть в вот эту тихую горницу, в этот стол, в этот луч на полу. Пока будешь возвращаться, пока будешь замечать эти простые вещи – та буря, что в груди уже на полсилы сдуется. Потому что не сможет питаться твоим вниманием. А потом – руками что сделай. Простое. Кружку на стол поставь ровнее, чтоб не качалась. Платок на шее развяжи и завяжи снова, аккуратней. Встань, подойди к окну, приложи ладонь к холодному стеклу. В колодец сходи, если есть возможность, умойся ледяной водой или хотя бы на запястье плесни. Холод – он очищает. Как ушат воды. Не тело, а ум.
Она снова замолчала, а я слушала, ловя каждое слово. Её слова были точными и простыми, как рецепт похлёбки.
– А что, – осторожно спросила я, – если тот, кто обидел, прямо тут стоит и ждёт ответа? Смотрит, ухмыляется?
Бабка усмехнулась, уголок её рта дрогнул.
– Тогда твоя пауза, твой вдох – он и есть первый ответ. И самый сильный. Ты посмотри на человека, который в ярости. Весь красный, глаза навыкате, слюна брызжет. Смешно, да? Жалко.
А сейчас посмотри на того, кто в той же ситуации спокоен. Молчит. Смотрит. Не убегает, не нападает – просто стоит и смотрит. В какого из них страшнее кулаком махать? В какого слова кидать? В первого – он и сам на взводе, с ним одну песню поёшь. А второй… Он как со стороны. Как судья. Его молчание весит больше любого крика.
Она отложила очищенную картошку в миску, взяла следующую.
– Помню, было дело, ещё до твоего рождения, в голодный сорок седьмой год. Земля – она у нас тут песчаная, небогатая, но своя. У нас небольшая полоска, у соседки нашей, Апроськи, – рядом, с краю. И взбрело ей в голову, что наша земля будто бы жирнее, что мы её обделили когда-то при разделе. Ерунда, конечно. Но голод мозги сушит, а злоба разъедает. Пошла она по деревне, давай сплетни сеять. Что мы, мол, последнюю картошку тайком в город сплавляем, пока люди с голоду пухнут. Что свёклу по ночам воруем. Слово за слово – уже и вредителями нас обозвала, и Бога забывшими, наслушавшись агитаторов. Помню, мать твоя, тогда ещё девчонкой была, прибежала с поля, вся в слезах: «Мама, да ты слышишь, что про нас Апроська по селу носит!» А я слышала. И батька твой, Михай, слышал. Сидел на завалинке, точил косу. Бруском по стали – ш-ш-ш, ш-ш-ш. Слушал. Потом встал, отряхнул штаны, взял тяпку…