– Я не знала об этом! – закричала Вероника, рыдая. Слезы ручьями бежали по её щекам. – Клянусь, я не знала!
– Разумеется, ты ничего не знала, – сказал Болотин мрачно. – Зачем тебе было знать? Всю грязную работу сделали другие, – он тяжело вздохнул. – После этого случая Надюша слегла и уже больше не поднялась. Она всё повторяла: «Паша, неужели им всё позволено?». А потом я остался один. Жизнь потеряла смысл, я стал не нужен самому себе. Единственное, что меня до сих пор удерживало на земле, так это тот самый вопрос: неужели вам всё позволено? Тогда я решил, что сам вынесу тебе приговор и сам его исполню. Эту маленькую тюрьму я построил специально для тебя. Ты выйдешь на волю, когда отсидишь в ней свой срок – приговор я тебе скоро зачитаю.
Вероника перестала плакать. Не веря своим ушам, она смотрела на Павла широко раскрытыми глазами, в которых смешались и надежда, и сомнение.
– Ты не убьешь меня? – спросила робко.
– Я и не собирался этого делать.
Встретив её недоверчивый взгляд, он усмехнулся:
– Тебе это трудно понять? Ничего удивительного: у нас слишком разные психологии.
Он поднялся и вышел из домика. А Вероника опять заплакала – на этот раз от радости. Она будет жить, и это главное! Вряд ли имеет значение, к какому сроку «приговорит» её этот тип. Гарик наверняка закрутил карусель, поднял на ноги всё милицейское начальство. Ещё два-три дня, и Веронику найдут. А если этот кретин оставил джип в лесу, а не утопил где-нибудь в озере или болоте, то, возможно, уже сегодня она поменяется с ним местами.
Болотин вернулся примерно через час. Подойдя к камере, он отомкнул ключом замок и распахнул дверь.
– Уходи.
Такого поворота событий Вероника не ожидала.
– Ты отпускаешь меня? – спросила недоверчиво.
– Я тебя выгоняю, – сказал он неприязненно и повторил. – Уходи.
Видя, что она всё ещё стоит в нерешительности, он первым вышел из домика. Остерегаясь подвоха, Вероника осторожно вышла вслед за ним. После мрачной камеры глаза с трудом привыкали к яркому дневному свету. Указав рукой направление, Павел сказал:
– Иди в ту сторону и держись так, чтобы солнце всегда было с правой стороны.
Как бы Веронике не хотелось бежать отсюда, что-то удерживало её, не давало сдвинуться с места. Этот постаревший за год человек, которому она сломала жизнь, отпускал её. И вовсе не потому, что прощал или оправдывал. Нет, он прогонял её, словно гадину, о которую не хотел пачкать руки. Прежде Вероника всегда презирала таких людей, как Болотин, считала их людьми второго сорта. А теперь выходило как-то не так. Ей захотелось доказать ему, что она не гадина, что она очень сожалеет о том, что случилось…
– Чего ты ждешь? – спросил он. – Иди.
– А ты?
Болотин смотрел куда-то перед собой, словно не слыша её вопроса. Казалось, что он вообще находился уже не здесь, а где-то там, по другую сторону жизни. Веронике вдруг стало жаль его до слёз. Краешком сознания она понимала, что причиной этой слезливой жалости являются её измотанные нервы, которые в последние дни были в страшном напряжении, а теперь вдруг ослабли. Тем не менее, она горячо заговорила:
– Паша, пойдем со мной! Я не держу на тебя зла: сама виновата, и была за это наказана. Тебя никто не тронет, я позабочусь об этом. Напротив, мы поможем тебе встать на ноги – и не только деньгами. У нас большие возможности…
Вероника осеклась, встретившись взглядом с Болотиным.
– Уходи, – сказал он.
В его голосе слышались и усталость, и досада, и угроза. Она нерешительно попятилась от него.
– Убирайся! – закричал он.
Она бросилась бежать, боясь оглянуться. Поднимаясь вверх по склону ложбины, Вероника спотыкалась и падала, но вновь вставала на ноги и бежала прочь. И лишь поднявшись наверх, рискнула оглянуться. Болотин стоял на том же месте, низко опустив голову. Ещё одна её жертва. Вдруг женщина почувствовала, что у неё окончательно сдали нервы. Слёзы обильными ручьями хлынули из глаз. Плохо видя из-за этих слёз, не обращая внимания на солнце, Вероника побрела прочь от этого проклятого места. «Дура! Чего ты ревёшь? – ругала она себя. – Главное, что ты осталась жива. А теперь надо думать о том, как выбраться из леса». Но успокоиться ей никак не удавалось.