Костер затрещал. Я смотрел на огонь и вдруг поймал себя на том, что смотрю точно так же, как вчера смотрел на пылинки в луче света. Сосредоточенно, медитативно. Без мысли о том, что надо проверить почту, посмотреть уведомления, ответить в чат. Просто смотрение.
– А потом я понял, – продолжал Александр, – что пустота – это и есть главный архитектурный элемент. Не стены, не крыша, не окна. А то, что между ними. Это то, что делает возможным и имеющим смысл всё остальное.
Он посмотрел на меня.
– Ты айтишник. Скажи: что самое важное в коде?
– Логика, – сказал я автоматически. Слишком автоматически.
– Нет. Самое важное в коде – это пустые строки. Отступы. Пробелы. Без них код превращается в нечитаемую кашу. Ты тратишь половину времени на форматирование – на то, чтобы расставить пустоту правильно. Потому что без пустоты нет структуры. Без тишины нет музыки. Без молчания нет смысла в словах.
Я открыл рот и закрыл. Мне нечего было возразить. Я действительно тратил часы на форматирование кода. На то, чтобы расставить пробелы, выровнять отступы, сделать красиво. И при этом никогда не задавался вопросом: а почему я не делаю того же с собственной жизнью? Где в моем расписании пустые строки? Где отступы между задачами? Где тишина, которая делает мои слова осмысленными?
– Мы так боимся пустоты, – сказал Александр, помешивая угли, – что заполняем ее чем попало. Новостями, сериалами, работой, чужими мнениями. Мы как венецианские купцы, которые застраивали каналы, чтобы получить больше земли для дворцов. А потом удивлялись, почему город тонет.
Он поднялся.
– Ставьте палатки. Я пока соберу ягоды здесь, на плато. Через пару часов вернусь.
Когда Александр ушел, Люба долго молчала. Она расправляла палатку медленно, будто занималась этим впервые. Хотя мы ставили палатки десятки раз.
– Игорь, – сказала она наконец. – А ты чувствуешь пустоту?
– В каком смысле?
– В прямом. У тебя внутри есть… место? Или всё забито?
Я хотел отшутиться. Сказать что-нибудь вроде «у айтишников вместо души SSD на терабайт». Но почему-то не смог.
– Не знаю, – сказал я. – Кажется, есть. Но я туда стараюсь не заглядывать.
– Почему?
– Потому что страшно.
Мы ставили палатку молча. Руки работали синхронно – за годы брака мы научились делать простые вещи вместе, не договариваясь. Вставлять дуги в карманы, натягивать тент, забивать колышки. Тела помнили то, о чем мы уже забыли, как говорить.
– Я думаю, – сказала Люба, забивая последний колышек, – что Александр прав. Мы не умеем быть в тишине. Мы даже в отпуске не отдыхаем, а потребляем. Достопримечательности, впечатления, фотографии. Мы превратили жизнь в супермаркет.
– И что предлагаешь?
– Не знаю. Может, просто перестать покупать и потреблять то, что не нужно.
Она села на траву, обхватила колени руками. Я вдруг увидел ее – не жену, не женщину, с которой прожил десять лет, а человека. Отдельного. Другого. Со своей пустотой внутри.
– Я устала быть эффективной, Игорь. Устала оптимизировать бюджет, планировать меню на неделю, составлять списки желаний на Новый год. Я хочу просто… быть.
Я сел рядом. Хотел обнять, но что-то удержало. Не отчуждение. Страх. Страх нарушить эту минуту. Она была хрупкой, как та пылинка в луче света.
– А ты меня еще любишь? – спросила Люба, не глядя на меня.
– Люблю.
– Правда?
Я долго молчал. Собирал слова в предложения, как код – строка за строкой. Проверял на синтаксические ошибки, искал утечки памяти, оптимизировал запросы. Но код не компилировался. Слишком много неопределенных переменных.
– Я боюсь, – сказал я наконец. – Боюсь, что если я перестану бежать, то упаду. Что если я не буду доказывать свою ценность каждый день, то стану никому не нужен. Тебе в том числе.