А то ехали на рыбалку. Беседовали. Сам не заметил, как стал отвечать невпопад. Почему? Увидал старые бараки. В одном из них, в том, что слева, они с Ковалевым брали вооруженного преступника. Второго задержал в людном месте опытный оперативник Никулин. Трудно было им с Ковалевым, целую ночь продежурили на морозе, прежде чем выбрали подходящий момент. Но Никулину было труднее. Ему никак нельзя было допустить, чтобы бандит в людном месте открыл стрельбу…
Да, своя география города была у Аристова.
Пришвин писал когда-то в своих очерках, посвященных краю непуганых птиц, что маленький, чистенький Петрозаводск2 показался ему дремлющим. Прошли десятилетия. Улицы Петрозаводска и сейчас отличаются чистотой, прибранностью. Но от былой тишины не осталось и следа. Теперь город дремал только когда положено, то есть ночью, а днем это был шумный, многолюдный современный город. Что же касается тишины, то в работе Аристова и его товарищей – Н. Е. Ковалева, П. И. Стрелкова, А. И. Никулина, А. П. Зайцева, В. И. Никулкина, – ее не было никогда.
Геннадий Арсеньевич приходил на работу очень рано. Если, конечно, не отсыпался после ночной операции, запланированной или вызванной оперативной необходимостью. Такие ночи были не так уж редки. Потому что не щадил он себя. Другим доверял, а все равно стремился сам довести все до конца. Вот и недосыпал.
Но эта ночь была спокойная. Ничего особенного накануне не произошло, и дома тоже все было в порядке. Вечер провел так, будто работает не в уголовном розыске, а где-нибудь в бухгалтерии или статистикой занимается. Впрочем, наверно, и у бухгалтеров и статистиков есть свои волнения, свои заботы, свои бессонные ночи.
Привычка вставать рано сохранилась у Геннадия Арсеньевича со времен деревенского детства.
Родная его деревня Овсяничиха3 стояла на самом берегу Волги. Была она тихой, патриархальной, несмотря на происходившие в стране перемены. Если и ездили куда из Овсяничихи, то чаще всего в районный город Пучеж, который впоследствии был перенесен на новое место в связи со строительством ГЭС4. Редко появлялись в деревне новые люди, а если появлялись, то к ним долго присматривались, прежде чем признать своими. А если что замечали даже через десяток лет, то обязательно говорили: «Вы не нашенские, потому и балуете». А баловством считалось все, что было отступлением от принятых в этих местах моральных и иных норм.
Школа, где Гена постигал основы наук, располагалась не в Овсяничихе, а в районном селе Сеготь. Туда и ходил Гена шесть раз в неделю. Он уже тогда был серьезным, обстоятельным, слово держал крепко, за что и уважали его деревенские ребята. И еще любили его за музыку. Гармоника в его руках творила чудеса.
– Поиграй, Гена, – просили его тихим вечером товарищи. И неслось над волжским берегом знакомое и томящее «Есть на Волге утес»5. Но иногда печальная или торжественная песня вдруг сменялась быстрым веселым наигрышем, гармошка так и ходила в ловких руках, парни и девушки начинали на волжском берегу веселый танец.
На гулянки иногда ходили в соседнюю деревню, километров этак за семь. И там Гена играл, а другие – танцевали. Лишь изредка кто-нибудь его заменял, и он участвовал в общем веселье.
И вот именно на таком гулянье выдержали первую проверку его природные качества. На полянке, где они собрались, появилась группа подвыпивших парней.
– Убирайтесь отсюда! – сказал высокий белобрысый парень, и Гена увидел, что в руках у него что-то сверкнуло. Присмотрелся – финский нож. Еще ничего не успел сообразить, как что-то толкнуло его навстречу. И получилось так: вооруженный хулиган против безоружного подростка. Но подросток и не думал отступать. Что до остальных, то они не успели вмешаться, как белобрысый уже пошел на Гену и вдруг выбросил руку с ножом вперед, но Гена сумел схватить ее. Резкое движение, короткая схватка, острая боль в кисти, но противник уже обезоружен, финка валяется на траве. Тогда вмешались и другие.
На следующий день Гена пришел в Сеготь к участковому уполномоченному и принес ему ножик.
– Слышал уже о твоем геройстве, сказал ему тот. – Сильно порезал он тебе руку?