Конверт, что дал мне секретарь, лежал в кармане сутаны и жёг, словно раскалённое железо. Я достал его вновь, провёл пальцем по сургучной печати и, не вскрывая, сунул обратно. Знал я и без того: в нём не слова утешения, но лишь распоряжение канцелярии – сухое, как сама бумага.
Оглядел комнату. Стены, не видевшие живого огня, серели в полумраке. Стол с книгами выглядел заброшенным, словно хозяин давно умер. Даже кресло у окна, где я бывало читал, утратило всякий облик уюта. Я понимал: этот домик не запомнит меня, как не запомнил и тех, кто жил в нём прежде.
Накинув плащ, я взял сумку, задержался у двери и, обернувшись, ещё раз взглянул на полку с виски, на книги, на кресло. Всё казалось частью чужой жизни. Я закрыл за собой дверь, и звук этот прозвучал окончательнее, чем слова архиепископа.
♱♱♱
Я добрался до вокзала без задержек: извозчик, ловко лавируя меж автомобилей и повозок, привёз меня к величественному фасаду, подсвеченному газовыми фонарями. Здание вокзала стояло, как храм железных дорог: колонны, витражи, каменные львы у входа. Вечерний Лондон кипел жизнью – на тротуарах суетились прохожие, мальчишки размахивали свежими газетами, торговцы орехами и жареным каштаном наполняли воздух сладковатым дымком. Я шёл мимо, не обращая внимания: суета чужой радости и забот мне была ни к чему.
Под арками вокзала царствовал иной шум – металлический, тяжёлый. Далёкий стук колёс отзывался в сводах, паровые облака клубились в воздухе, и запах угля смешивался с острым привкусом смазки. Люди толпились у расписаний: дамы в широкополых шляпах и мехах, джентльмены с тростями и в перчатках, солдаты в отставке, торговцы, студенты – всякий, кому предстоял путь. Их голоса сливались в единый рой, а над всем этим разносился свист паровозов. Мой ещё не подали, и оставалось время на раздумье. Я прислонился к колонне, положив сумку у ног, и позволил мыслям обратиться к городу, куда меня сослали. Йорк.
Я знал о нём немало. Город древний, и в том его отличие от южных столиц. Здесь, говорили, прошлое не уходит, но живёт рядом с настоящим. На узких улочках, что изгибаются так круто, будто сами тени их начертали, стены домов сближаются так близко, что солнце едва проникает. Вечерами там можно слышать шаги, хотя улица пуста; и нет человека, прожившего в Йорке достаточно долго, который не поведал бы о привидениях.
Йоркский Минстер возвышался над всем – собор столь громадный и величественный, что даже Лондонский мог бы позавидовать. Но величие то скрывало под собой иное: катакомбы, римские останки, алтари языческих богов. Я слышал рассказы о жертвоприношениях, о тайных ходах, ведущих в чёрные недра земли. И ещё – о звоне колоколов, звучащем в ночи, когда никто их не касался.
Знал и о стенах – древних, римских, где стража патрулировала века назад. Теперь же по ним гуляют влюблённые и нищие, но мне чудилось, что камень хранит память о крови и войне. Йорк, говорили, город неспокойных душ. Город, где мёртвые не спешат покидать землю. Город, куда Церковь отправила меня как в ссылку.
Я посмотрел на часы: до отправления оставалось около сорока минут. Пар над рельсами клубился гуще, и мне чудилось, что в нём, меж теней и лиц прохожих, я различаю силуэты иных существ – тех, что прячутся за суетой человеческой жизни.
Постепенно шум вокзала усилился: громкий свист паровоза, удар колёс о рельсы, гул пара и запах горящего угля – всё это предвещало прибытие моего транспорта. Люди зашумели, перешёптываясь, подталкивая друг друга к платформе, и я, всё ещё держа сумку у ноги, позволил взгляду скользнуть по толпе.
Первым зацепил взгляд мужчина в цилиндре, казавшийся слишком высоким, слишком узким в плечах, и совсем неестественно прямым, как будто костяк под одеждой был не совсем человеческим. Цилиндр его был странной формы – высокий, с завитым краем, словно отлитый из бронзы, и слегка кривой. В руках мужчина держал трость с резной рукоятью, украшенной образом змеи, пожирающей собственный хвост – Уроборос. Пальцы его казались слишком длинными, почти изящными, как у артиста на сцене, и казалось, что каждый шаг контролируется не полностью телом, а какой-то внутренней, незримой волей.