Ганса все эти стратегические маневры заботили мало. В три часа ночи его разбудили, и он вместе со всем личным составом батальона выслушал краткое обращение фюрера, начинавшееся словами: «Солдаты Восточного фронта». Бестманн, зачитав воззвание по бумажке с помощью ручного фонарика, выразил надежду, что солдаты разведывательного батальона достойно проявят себя в грядущей войне и исполнят свою клятву верности перед фюрером и долг перед Фатерландом, после чего распустил всех досыпать. Нойнер, зевая так, что всерьез рисковал вывернуть себе челюсть, отправился к себе. Походя далеко и надолго послав Феликса, который подскочил к нему с явным желанием обсудить политические новости, Ганс забился к себе в палатку и благополучно проспал там до утра.
Пробуждение было вполне будничным. Умывшись и выслушав доклады взводных, Нойнер направил свои стопы к штабной палатке. Как и ожидалось, утренний брифинг не принес ничего неожиданного. Бестманн деловито обрисовал сложившуюся обстановку и их ближайшие перспективы:
– Как вы все знаете, накануне «Тотенкопф» совершила ночной марш из-под Тарнува на восток и скрытно сосредоточилась в лесах, все еще на значительном удалении от границы. Вперед был выдвинут только артиллерийский полк дивизии, который сегодня утром участвовал в артподготовке наступления. Здесь же, по соседству с нами, располагаются и другие части корпуса: 9-я танковая дивизия и младшая сестра «Тотенкопф» – моторизованная гренадерская дивизия СС «Нибелунги» [28].
Ганс тут же припомнил, что эта дивизия – точная копия своей прародительницы – была сформирована в прошлом году во Франции, получив в качестве ядра 3-й полк «Тотенкопф», командир которого некоторое время даже возглавлял новую дивизию. Но присоединились к ним «нибелунги» только сейчас, до этого занимаясь боевой подготовкой на французских полигонах. По такому же принципу, в то же время в Бельгии была сформирована и еще одна дивизия – «Викинг», также названная в честь легендарных вояк прошлого. Только «викинги» были дочерним соединением другой дивизии СС – «Райх».
Бестманн между тем продолжал:
– Наша старая знакомая по Венгрии и Югославии – 14-я танковая дивизия – перекочевала в XLVII корпус, который теперь и возглавляет наступление первой танковой группы Клейста. Рядом с ним по параллельному маршруту движется XLVIII моторизованный корпус. Ну а мы пока во втором эшелоне. Пока что наш корпус в первую линию не выдвигают, поэтому боев не предвидится. Но расслабляться никому не советую: по поступившим разведданным, у противника имеются значительные резервы, так что через некоторое время возможны сильные контратаки по флангам нашей танковой группы. Вот как раз для парирования этих контратак и предназначен наш корпус. Я хочу, чтобы вы довели до сведения своих подчиненных, что от наших действий зависит успех всего наступления на юге, поэтому каждый солдат и тем более офицер должен действовать безукоризненно!
После обеда мы снимаемся с бивуака и начинаем марш на восток. Выступаем походным порядком в тринадцать тридцать. Пока – все. Вопросы? Можете быть свободны!
Выступили они тогда вовремя и без задержек, но марш оказался сущим мучением. Вместо стремительного броска к границе и входа в прорыв пришлось медленно продираться через бесконечные тыловые колонны, глотая поднятую ими пыль и поминутно останавливаясь из-за очередного затора. Неприятных ощущений добавляла летняя жара: от немилосердно палящего июньского солнца над землей, размывая контуры предметов, колебалось раскаленное марево. К тому же шоссе было здорово разбито тысячами машин, прошедшими здесь до них, что также не добавляло приятных ощущений.
В общем, легкого похода не получалось. К концу первого дня войны дошли только до границы, не переходя которую остановились на ночевку. Утром марш продолжился. И на следующий день – тоже. Вот так и ехали уже третий день, так и не встретив противника, хотя и продвинулись в глубь советской территории уже более чем на 100 километров. Отвратные дороги, пыль, зной, духота. На ночевки останавливались в придорожных селах, оккупируя хаты, сараи и сеновалы. Местное население, практически неотличимое от того, что осталось в Польше по другую сторону границы, не возражало, да его, собственно, никто и не спрашивал.