Понимание приходит к нему, лишь когда он различает уже ставшие привычными звуки проигрывающейся пластинки. Марк торопится на лоджию и с чуть заходящимся сердцем открывает окно и выглядывает…
Чтобы вновь увидеть лишь темнеющий оконный проем и открытый ящик на подоконнике, из которого и звучит незатейливая, будто шутливая песенка об обыденности жизни и об этом городе. Но никто не показывается ему, и это вызывает досаду.
С чего-то он успел придумать себе, что она знает о его появлении. Но ведь может так статься, что он просто наблюдает за чужой жизнью. И это никакой не диалог.
Наверное, она даже не догадывается о том, что кто-то ждет, когда она заведет в очередной раз пластинку.
Под неспешное пение он начинает задумываться о том, кто она такая.
Он видел ее дважды. Девушка казалась ему довольной своей жизнью. Насколько он вообще мог об этом судить. Наверное, работает где-то неподалеку. Возможно, в одной из тех лавочек, что он видел вечером на улице.
Внезапно эта мысль оказывается очень волнующей, стоит ему только представить, что он мог встретиться с ней сегодня лицом к лицу. Она-то бы и не поняла, кто он такой, зато сам Марк мог бы увидеть ее вблизи, возможно, поздороваться и попросить помочь ему… – с чем там? – с выбором горшка, например.
Даже в его мыслях выходит убого. Но он с легкостью может представить, как она улыбнулась бы ему в ответ, – он уже видел ее яркую белозубую улыбку, – как любому другому покупателю, и как заговорила бы. В его воображении ее голос похож на тот, что пел сквозь громкое потрескивание в его первое утро здесь: мягкий, но живой, чуть осипший и певучий.
И тут пластинка заедает. Это действует отрезвляюще. Марк выпрямляется и вновь пристально вглядывается в окно соседнего дома: он только что заметил движение рук, подхватывающих короб с подоконника и уносящих его вглубь мансарды.
Марк даже прищуривается, но ничего больше не может различить, а музыка тем временем вовсе смолкает.
Он еще медлит несколько мгновений, с волнением всматриваясь в темноту и прислушиваясь к тишине, но потом начинает чувствовать себя глупо. Закрывает окно и покидает лоджию.
Следующее утро он проводит в смятении. Он встал чуть свет, оделся, умылся, побрился, приготовил себе завтрак, но беспокойство никуда не девается. Он знает, чем вызвано это состояние, но не может понять, оправданно ли оно. И лишь когда оживает поблизости успевшая стать добрым знаком музыка, понимает, что да – вполне оправданно.
Потому что на этот раз Марк направляется на лоджию и несмелой рукой отворяет окно, чтобы перестать прятаться.
Он одет в толстовку, и у него с собой кружка с кофе – как прикрытие.
Он хотел просто постоять, глядя в первую очередь на город и уж только потом на нее. Но его взгляд, против всех его намерений, приклеивается к ее окну в обрамлении ярких осенних цветов. Она присела на подоконник около крутящего пластинку ящика, у нее тоже есть кружка – и тут она обескураживающе улыбается и машет ему.
Марк вздрагивает, ведь все, на что он надеялся, – это просто встретиться с ней взглядами. Возможно, им понадобилась бы целая вечность, чтобы начать сдержанно кивать друг другу, когда они вот так виделись бы по утрам. Но вот она улыбается и машет ему, словно хорошему знакомому.
Марк даже бросает короткие взгляды по обе стороны от себя – вдруг это приветствие адресовано другим лоджиям? – но оказывается единственным высунувшимся наружу.
А потом он и сам улыбается ей. Выходит вымученно и не так дружелюбно, как ему на самом деле хотелось бы, и он приподнимает руку, чтобы коротко махнуть в ответ.
Девушка поднимает в ответ свою кружку, приветствуя его, и он, расслабившись наконец, делает то же самое.
Дни
В буднях его добровольной ссылки появляется смысл.
Марк не понимает, к чему ему эта игра, но она его забавляет.
Правила простые.
Утром она завтракает, музыка играет, и он не заставляет себя долго ждать. Делает вид, что это просто часть его дня, такой же ритуал, как и для нее. Они по-соседски улыбаются друг другу, кивают и поднимают кружки. А после следуют взгляды украдкой, которые Марк все силится разгадать.