– Больно скоро хочешь. Туда шесть верст, небось снегу намело. Слышь, воет в трубе.
Я слушаю, и мне видится метель: дороги нет, и лошадь, и мужика, и маму занесло снегом.
Пока маму не привезут с родов – в доме тревога. Как там? Что?
Обычно бабы рожали быстро и раньше времени акушерку не тревожили. Мама возвращалась через восемь – двенадцать часов. Но иногда задерживалась на сутки и на двое – у «первородящих». Я это слово знал с раннего детства.
Но вот наступил вечер, а мамы нет. Я уже не отхожу от окна. Поздно ночью слышу, как бабушка становится на колени перед иконой и громким шепотом творит молитву:
– Господи, разреши от бремени рабу твою Марью. Господи, яви божескую милость к рабе божьей Елизавете, помоги ей. Под молитву я засыпаю: бабушка водит меня в церковь, я знаю о Всемогущем.
Под утро слышу скрип калитки.
Радость – мама приехала.
Мы постоянно жили при родах. Каждый третий-четвертый день мама уезжала или уходила со своими вещами. Иногда с одних родов прямо на другие, потом – на третьи. По неделям дома не бывала. А мы с бабушкой жили в постоянной тревоге (она не только молилась, но и ругалась: «Ишь, прорвало их, б…й!» – грубая была старуха).
У мамы за двадцать четыре года работы на три с лишком тысячи родов умерла одна роженица. Примерно пять она возила в Череповец, там им делали операции, и, кажется, тоже все остались живы. Видимо, деревенские женщины были крепкие, тренированные.
Было в интеллигентской среде слово «бессребреник», тот, кто «не берет». Акушерки всюду принимали (и теперь грешат!) подношения – «на счастье дитя». Так вот, моя мама не брала. При крайней бедности, во все времена. Вообще никогда не видел лжи, хитрости, всегда доброжелательность и доверие к людям. Все о ней так говорили.
Очень вспыльчивая была. То же и на меня: за пустяк, не разбираясь, схватит и отшлепает. Потом жалеет, я видел. Не обижался.
И веселая. Голос был такой звонкий, что разговоры слышно было с другого проулка. Говорили: «Вон Кирилловна идет». Не помню сильно плачущей. Когда уже совсем допечет – смахнет слезу, и все.
Не хочется говорить банальности, но работа была главным смыслом в жизни. Она жила жизнью деревни и ни за что не хотела ее менять.
Ольхово – большое село, домов двести, центр волости. Главная улица тянулась километра на три. Мостовых не было, и грязь по осени и весне была ужасная. А летом – пыль. Двухэтажная школа стояла на самом дальнем конце села, над рекой, а наш дом – на противоположном, километрах в двух.
Старый дом Амосовых тоже помню: хороший, под железной крышей. «Зимовка» – большая кухня с двумя маленькими светелками и «летний дом» по городскому типу: кухня и три комнаты.
К дому через сени примыкал скотный двор с большим сеновалом.
Во дворе высился журавль над колодцем. На участке был огород и сад с яблонями, малиной и смородиной.
В общем, было нормальное хозяйство, называлось «середняцкое».
Село Ольхово при нэпе помню отлично. Бабушка говорила, что так же было и при царе.
Жили бедно. Корова, лошадь, пара овец, куры. Посевы – 3–4 гектара. Многодетные бедствовали: Хлеб – не досыта, с добавками картошки. Мясо – только в праздники и в страду. Молоко – в обрез. Самые бедные одевались в домотканое. Но лапти носили только на покос и в лес – уже была культура.
Сельский кооператив с маслодельней и «лавкой» был центром общения. Правда, была изба-читальня, она же клуб. Кино стали привозить в 1924 году.
Разнообразие в жизни создавали престольные праздники.
Политических страстей не помню. При нэпе крестьяне были лояльны к власти.
Пожалуй, можно перейти к сути дела, к своему детству. Оно было необычным для деревни: до школы с ребятами не общался. Так и в школу пошел – одинокий. Прямо-таки барчук! Читать тоже не умел. Помню только, что много рисовал, фантазировал, больше о войне. Гулять не любил: зимой чуть не силой выгоняли «дышать воздухом». В общем – рохля и рохля! Неправильно воспитывала мама.
Зато школа стала событием. Одна учительница учила два класса: первый и третий. Меня посадили со старшими, у первоклассников места не оказалось. Тут я быстро выучил буквы и стал читать. «Робинзона Крузо» прочел за три месяца. Но школа сначала не нравилась: очень много шума, ребята буйные, все незнакомые. Не было контакта. Даже на переменах я не выходил из-за парты. Освоился только к рождеству.