"Девушка… Милая… Послушайте меня. Я здесь, чтобы помочь. Видите, как много людей внизу волнуются за вас? Жизнь… она такая ценная штука. Давайте поговорим? Сойдем отсюда, чайку попьем? Там и разберемся, что вас так расстроило…" Слова его были пусты, как шелуха, и липки, как патока. Они не имели никакого отношения к космическому танцу, разворачивающемуся перед ним.
Второй – санитар. Крупный, в синей униформе, лицо бесстрастное, будто вырубленное из дерева. В его руке был шприц, наполненный жидкостью, похожей на мутное масло. Средство для быстрого успокоения. Для приземления. Он стоял чуть позади психолога, готовый к броску, как сторожевой пес. Его взгляд скользил не по изящным линиям танца, а по траектории возможного падения или рывка.
Никодим замер. Время спрессовалось. Он видел, как женщина, казалось, не замечая вторжения, завершает свой танец. Ее движения достигли апогея – плавный, невероятно сложный поворот, руки, описывающие в воздухе последнюю, совершенную мудру – жест, означающий одновременно дарение и освобождение. Ее пальцы сложились в Абхая-мудру – жест бесстрашия и защиты. И в этот миг, когда жест был завершен, а взгляд ее, наконец, оторвался от внутренних бездн и метнулся куда-то за пределы звезд…
Она исчезла.
Не прыгнула. Не шагнула в пустоту. Просто – растворилась. Вспышка ослепительного, но не обжигающего, а теплого, золотистого сияния окутала ее на мгновение. Словно солнце, пробившееся сквозь грозовую тучу, ударило точно в то место, где она стояла. И – пустота. Только легкое дрожание воздуха, как над раскаленным асфальтом, да едва уловимый, сладковато-пряный запах, мгновенно унесенный ветром.
Психолог, замерший в полушаге с протянутой рукой и застывшей сладкой улыбкой, остолбенел. Его глаза округлились, рот приоткрылся. Весь его арсенал убеждения, все сладкоречивые формулы разбились о немыслимое. Санитар дернулся вперед, инстинктивно сжимая шприц, но остановился, уставившись на пустое место. Его деревянное лицо дрогнуло, в глазах мелькнуло что-то первобытное, животное – страх перед необъяснимым.
Тишина на крыше стала гулкой, давящей. Далекий гул города внезапно вернулся, как прибой.
"Бульк… Шшш-кх… Петров?.. Петров, прием. Ну чо там? Зацепили?" – прохрипела рация на поясе полицейского, поднявшегося следом за "специалистами" и теперь застывшего в трех шагах. Его лицо, привыкшее к пьяным дебошам и бытовым ссорам, выражало лишь тупое недоумение. Он смотрел то на психолога, то на санитара, то на пустой бетон, где только что была женщина.
Полицейский медленно поднес рацию ко рту. "Хы-ы… Прием… Да хз… Нихрена не понял. Баба была… И нету. Как сквозь землю. То ли спрыгнула куда… то ли…" Он замолчал, не зная, как закончить мысль, которая не укладывалась в протокол. "…То ли глюк."– пробулькала рация – "Кончайте там, спускайтесь".
Рация ещё раз булькнула и замолчала. Наваждение рассеялось. Не женщина – сама нелепая ситуация. Напряжение спало, сменившись привычной усталостью и легким раздражением от пустой траты времени. Полицейский тяжело вздохнул, потер ладонью щетинистый подбородок. Его взгляд упал на карман куртки. Он полез туда, достал помятую пачку сигарет и зажигалку.
"Ну… ни хрена себе…" – процедил он без особых эмоций, тряхнул пачкой. "Куришь?" – кивнул он санитару, который все еще смотрел на пустое место, но уже без страха, устало и отрешённо. Кто куда, а у него ещё вся ночь впереди. Дежурство, будь оно неладно…
Санитар молча кивнул, машинально взял предложенную сигарету. Щелчок зажигалки. Два глубоких вдоха. Дым, серый и вязкий, смешался с вечерним воздухом, окончательно вытеснив призрачный аромат шафрана и неведомых цветов. Они стояли минуту, двое мужчин в униформе, глядя куда-то в сторону заката, но не видя его. Потом полицейский ткнул окурок в ржавый поддон у вентшахты.
"Пошли. Отчет писать…"
Они развернулись и пошли к люку лестницы, тяжело ступая по крыше. Сияние, жест бесстрашия, танец Шакти – все это осталось позади, как непонятный сбой в программе, как городская байка, которой никто не поверит. Психолог тоже немного постоял, потом достал из кармана служебную фляжку коньяка, глотнул и тоже пошёл вниз к спуску, поближе к грешной земле.