Соловьёв направился к кофейному аппарату, бурча себе под нос о природе жизни – то ли она сводится к стойкому кефирному напитку, то ли это всё же борьба среди ароматов черного кофе. Надо было сделать выбор. Кофе – утренний ритуал, без которого его день был бы неполным. Наливая себе крепкую чашечку, он увидел своего коллегу, заведующего кафедрой кафедры теоретической физики – профессора Сигалова. Тот сидел за столом, поглощая свежеиспеченные булочки и обсуждая с одним из аспирантов очередную статью.
Профессор Соловьёв не мог не заметить, что на столе у Сигалова стояла стопка журналов, заголовки которых то и дело упоминали об изменениях в академической структуре университета. Он решил подойти к столу, зная, что будет уже не лишним выяснить, о чем на самом деле шла речь. – Привет, коллеги! – поздоровался он, усаживаясь рядом и одновременно наблюдая за новой аспиранткой, которая сосредоточенно работала за другим столом. Она была загадочной фигурой в их кампусе – всегда с книгой или ноутбуком, и даже в перерывах между занятиями выглядела как-то отстранённо:
– Здравствуй, Соловьёв, – ответил Сигалов, отрываясь от разговора. – Мы как раз обсуждали возможные изменения в нашей кафедре и факультете. Ходят слухи о реорганизации. На следующем собрании будет много вопросов.
– Реорганизация? – отозвался Соловьёв, обмениваясь заинтересованным взглядом с аспиранткой. Она подняла голову, и её глаза, полные любопытства, встретились. – Что конкретно планируется?
– Понимаешь, в руководстве решили создать несколько новых проектов, и некоторые кандидаты оспаривают их целесообразность. Ожидается, что будут сокращения в числе преподавателей и перераспределение нагрузки. Многим это не понравится, к тому же старожилы всегда тяжело реагируют на изменения, – произнёс Сигалов, отщипывая кусочек булочки.
Профессор задумался. Он всегда считал, что изменения – это повод к новым возможностям, но в то же время понимал, насколько они могут быть опасными. Не хватало лишь новостей: как это отразится на его кафедре, на студентах, на самом процессе преподавания? С каждым словом Сигалова разговор ощущался всё более тягостным.
Тем временем аспирантка встала. Профессор Соловьёв заметил, что она выборочно оставила свои заметки и скромно подошла к набору журналов, лежащих на стуле рядом с Сигаловым. Вопросы о реорганизации и их последствиях вдруг наполнили столовую тяжелой атмосферой неуверенности:
– Очень жаль, если это повлияет на нашу работу, – произнесла она. – Я лишь начала понимать, как всё устроено.
Её голос был тихим, но в нём слышалась решимость. Профессор Соловьёв обменялся с ней взглядами и почувствовал некоторую связь в этом отношении. Кажется, не только ему одной эти изменения были интересны.
Разговор между коллегами продолжался, но Соловьёв впервые увидел, как много на самом деле зависело от этих изменений. Странный исход ситуации нашёл отражение в растревоженных лицах, и даже простой кофе стал символом напряжения нараставших перемен.
Забытая флешка
Профессор Соловьёв, поддавшись утренней спешке, выбежал из дома, даже не успев по-настоящему осознать, что делает. Его мысли кружились вокруг предстоящей лекции, в то время как разум пытался сложить воедино все детали. Убедить студентов в тонкостях квантовой механики – задача непростая, и как же важно было всё заранее подготовить. Но привычный ритм будней, как всегда, подвёл его. Он на автомате захватил лишь свои записки, оставив за спиной полную карту тем, которые звали его в мир физики.
Проходя мимо будильника, который так настойчиво требовал на себя внимания, он не заметил, как на столе осталась его флешка – тот самый носитель информации, который содержал все презентации, видео и примеры, без которых лекция могла оказаться лишь потоком слов и общего размывания материала. Оказавшись на машине, он думал лишь о том, как успеть до начала занятия и не опоздать. Легкий ветерок развевал его волосы, и профессор, в глубине души надеясь на удачу, погнался по утреннему трафику.
Когда он, наконец, добрался до кампуса, часы на здании факультета гремели, отчитывая время, будто бы подгоняли его, советуя поторопиться. Соловьёв смачно проклял утренние пробки, мчавшие его по городу, и бросился к кафедре, решив, что это всего лишь ещё один штрих в написании его утренней симфонии.