Она сидела бледная, губы дрожали, пальцы сжимали чашку с нетронутым чаем, но глаза сестры оказались сухие. Только лихорадочно блестели в блеклом свете газового фонаря.
— Лучше поздно, чем никогда, — заметила Слава с таким видом, будто прописную истину глаголела.
Против желания на моих губах заиграла улыбка, хоть сердце билось еле-еле, будто коркой льда покрылось. Понимала отлично, что Макар не взглянет на меня даже, сразу может в статую ледяную превратить, как девочек в лесу или как невинное зверье. Но, может, удасться хотя бы поговорить, прежде, чем он меня пришибет.
— Дочка, — слабым голосом произнес отец, глотая горючие слезы, — ты ведь не вернешься тогда.
— Я и в первый раз не надеялась вернуться, — отвела взгляд, потому что в глазах защипало.
— Как? — опешила Марфа, смотря на меня глазами, полными ужаса, — почему?
— Разве ты не знала, что дары Черного бога не возвращаются обратно? — спросила Слава с издевкой, — двадцать лет ведь в деревне живешь, а все в мечтах летаешь.
— Знала, — поджала сестра губы и испепелила товарку взглядом, — не знала только, что Аську в дар посылают, мамка с папкой толком не объяснили ничего.
Марфа зыркнула на них обиженно, мачеха не отреагировала, продолжая беззвучно всхлипывать, а отец отвел глаза. Видно, на поводу мачехи пошел, смолчал. Да я бы и сама смолчала. Марфа у нас очень чувствительная, всегда сильно переживает из-за любых проблем.
— Ась, — отвлекла она меня от воспоминаний, — я с тобой пойду, ведь я сначала должна идти была. Тогда Черный бог точно смилостивится.
Я лишь невесело улыбнулась уголками губ. Внутри расползлась благодарность, согревая обледеневшее сердце и разжигая любовь к сестре.
— Не смей! — взвизгнула мачеха, вскакивая из-за стола и осматривая всех безумным взглядом.
Я отшатнулась и вздрогнула, Слава отставила кружку подальше, отец отодвинулся на край скамьи и вжал голову в плечи, только Марфа, бледная и какая-то осунувшаяся, уверенно смотрела на беснующуюся мать.
— Лучше сама сгину в камерах столичных, — возопила она, — чем кровиночку родную отдам на растерзание зверю.
— Он не зверь, — возмутилась я неожиданно для всех и для себя самой, — он справедливый и благородный!
— Неужто, обласкал тебя? — в голосе мачехи появилась издевка, — и ты растаяла, дуреха? Тьфу!
Я поджала губы и смерила мачеху злым взглядом, впервые в жизни, наверное. Потому что Макар никогда не был зверем. Да, сначала я тоже думала, что он безжалостный и равнодушный. Но за всем его льдом скрывается нежная и добрая душа. Вслух я, конечно, этого не сказала.
— Агнеша, — пролепетал отец, когда мачеха схватила Марфу за локоть и потащила к двери в кладовую.
— Мамка! — заверещала сестра, упираясь всеми свободными частями тела, — ты чего? С ума сошла?!
— Ничего! — отрезала та, — схоронишься в кладовой до конца недели, а там столичный воин уедет. Не станет ждать, скажем, что ты сгинула вместе с Веселинкой и Ярой.
— Мамка, — взвилась сестра, но вырваться из крепких пальцев мачехи не смогла, — да я же замерзну там, да умом тронусь! Смилостивись!
— Зато жива останешься, — крикнула женщина, выводя упирающуюся дочь с кухни.
Отец схватился за голову и бросился за женой, но разве в силах он был противостоять тому, что мачеха задумала? Страх прошелся ледяной змеей по позвоночнику от одного представления, что Марфа на несколько дней станет пленницей полусырого и продуваемого всеми ветрами помещения. В кладовой мы обычно хранили заготовленные за лето соленья, овощи и фрукты, выловленную отцом рыбу. Температура в помещении держалась почти целый год ниже комнатной, нос и руки зябли, если долго корнеплоды собирала, а изо рта в самые лютые морозы вырывались облачка молочного пара.
А сейчас на улице как раз такой мороз бесчинствовал, Марфа же околеет, да воспаление подхватит. Я закусила губу и решительно встала из-за стола. Мачеху я понимала, но и Марфу было жалко.
— Матушка, — сказала я тихо, но очень отчетливо.
Прорезавшийся вдруг голос облетел всю кухоньку отражаясь от стен, развернулся, будто раскат грома и ударил по спорщикам. Мачеха вздрогнула и замерла, Марфа округлила глаза и уставилась на меня, как на десятое чудо света, а отец вжал привычно голову в плечи.