– Где я? Что со мной случилось? Почему я здесь? Где моя мама? – , слова Аллы словно застревали в горле.
Женщина посмотрела на неё поверх планшета:
– Она не пришла. Мы её вызывали, но она отказалась. Ты должна сама оплатить своё лечение, иначе тебя депортируют, и ты не сможешь оставаться в городе со своей мамой, – констатировала она.
– Мама? Она не хочет меня видеть? Она забыла обо мне? Она так и не придёт ко мне? Почему она со мной так поступила? Я больше не хочу её видеть! Пусть не приходит! Я обойдусь без неё! И без папы! Они мне больше не нужны! Я сама о себе позабочусь! – слёзы хлынули из глаз Аллы.
Женщина в белом халате осталась непреклонной:
– Успокойся, всё не так уж плохо. Здесь многие оказываются в таком положении. Не одна ты тут несчастная. Ишь, устроила истерику из-за такой ерунды. Подумаешь, мать не пришла. Тут ко многим не приходят, и что такого? Бросили – значит, не нужна. А не нужна – значит, разбирайся сама со своими проблемами и нечего тут орать, другим неприятности устраивать. Ты уже взрослая, сама о себе позаботишься. Будешь работать и зарабатывать, тогда узнаешь, сколько стоит хлеб, который ты каждый день проедала. А не истериками всё получать. Так что успокойся, возьми себя в руки и готовься работать. У нас здесь для тебя работа найдётся. Будешь убирать за больными, пока не отработаешь долг.
Слово "долг" прозвучало для Аллы как гром среди ясного неба. Она впервые услышала его в таком контексте и внезапно поняла, что жизнь – это не просто череда дней, а бесконечная цепь обязательств. Если она чего-то хочет, то должна за это заплатить, и не чьими-то деньгами, а своими, заработанными кровью и потом, как это делают все взрослые. Эта мысль, такая простая и в то же время пугающая, никогда раньше не приходила ей в голову. Но слова женщины, словно холодный душ, привели её к осознанию этого простого правила жизни. Умереть не получится, и всю жизнь ей предстоит только работать до скончания веков. Эта идея ошеломила её, и она лежала молча, уставившись в белый потолок.
– Да, теперь я буду вечно работать и даже не смогу умереть, как мои родители, как все, кто существует в этом чёртовом мире, – она чувствовала, как слёзы снова подступают к глазам.
У входа в песчаный круглый проём диаметром около метра, окружённый звёздами сидела девушка. Песок под ней был золотистым. Она сидела, накренившись на бок, неподвижная, словно статуя, одетая в короткие шорты и майку, которые едва защищали её от прохладного вечернего воздуха.
К ней медленно, но уверенно приближались странные стебли, похожие на лианы. Они извивались, словно живые, вдоль их поверхности, примерно через каждые 20 сантиметров, располагались широкие конусообразные листья с бордовыми прожилками, будто в них текла кровь. Эти стебли бережно, почти ласково, начали обвивать неподвижную девушку, создавая вокруг неё кокон. Их прикосновение было прохладным, но не грубым, словно они знали, что делают. Обернувшись вокруг неё, стебли потащили девушку по песчаному полу, который постепенно расширялся, превращаясь в зияющий чёрный проход пещеры.
Внутри пещеры царила абсолютная тьма, такая густая, что казалось, её можно потрогать. Лишь через мгновение загорелись красные шарики-огоньки, словно глаза неведомых существ, следящих за каждым движением. Шуршание стеблей смешивалось с влажным чавканьем, доносящимся из глубины пещеры…
Алла снова была в стерильно белом помещении, но на этот раз она была не пациенткой, а частью этой системы. На ней была белоснежная одежда, похожая на больничный халат, и чепчик, плотно облегающий голову. Комната, в которой она находилась, сияла чистотой – металлические поверхности отражали свет, как и белые стены вокруг. Воздух был прохладным, с лёгким запахом дезинфицирующих средств, а каждый звук, даже шорох ткани, казался громким в тишине.
Она стояла у металлического стола, перебирая и перекладывая инструменты в белую ёмкость, накрытую безупречно чистой тканью. Скальпели, зажимы, пинцеты – каждый предмет был отполирован до зеркального блеска, и её руки, привыкшие к этой работе, двигались механически, без единой ошибки.