Этот духовный идеал был назван на санскрите Бодхисаттвой. Идеал Бодхисаттвы служил двойной цели для буддистов махаяны, поскольку он как подчеркивал бескорыстный, сострадательный аспект Просветления, который, как они ощущали, утратили буддисты «Хинаяны», и поскольку он был целью, к которой могли стремиться все буддисты, независимо от того, жили ли они монашеской жизнью, и потому возможность вести жизнь, преданную духовности, стала доступна большему числу людей.
Многие сутры Махаяны изображают Будду как архетип Просветления, с которым можно войти в контакт в медитации, али даже как вселенскую силу, а не как ограниченное рамками истории существо. Некоторые расширяют этот архетипический подход, включая в него ряд различных фигур Будд и Бодхисаттв, связанных с различными аспектами Просветленного Ума. Некоторые из них преподносят нам величественное видение магической, многомерной вселенной, в которой мы можем сродниться с космическими силами, работающими на благо Просветления всех существ. Такие сутры могут показаться нам великолепной духовной фантастикой – большая разница по сравнению с обычно довольно приземленными суттами Палийского канона.
Махаянские сутры, такие, как «Сутра белого лотоса», постоянно напоминают нам, что все учения и практики буддизма – это «искусные средства», способы помочь людям различных типов и духовных уровней достичь Просветления, которое они в данный момент не могут постичь или вообразить. В первую очередь потому, что они рассматривали все учения как искусные средства, буддисты Махаяны, по-видимому, часто не видели ничего плохого в развитии новых учений и практик, подходящим различным темпераментам, стилям жизни и культурам, пока они чувствовали, что они соответствуют духу, если не букве учения Будды. Это позволили стать более гибкими и приспособиться к изменяющимся историческим обстоятельствам и новым культурам, позволило разработать формы практики, подходящие значительно более широкому кругу людей.
Эта склонность к нововведениям буддизма Махаяны, главным образом, и стала причиной появления огромного разнообразия различных школ, философий и практик, которые мы наблюдаем в буддизме в наши дни. В зависимости от нашего темперамента мы можем видеть в этом разнообразии и достоинство, и недостаток, но, вероятнее всего, справедливо и то, и другое. С одной стороны, буддизм Махаяны, вероятно, помог гораздо большему числу людей двигаться к Просветлению, чем это было бы возможно, если бы он строго придерживался практик, обычаев и установок так называемой Хинаяны. С другой стороны, некоторые формы Махаяны едва ли вообще можно считать буддизмом, а их практики больше не имеют ничего общего с теми, которым учил исторический Будда.
Примерно с 500 года нашей эры третья ветвь Буддизма, выросшая на основе Махаяны, возникает в Индии. Это была Ваджраяна, «Алмазная колесница», иногда называемая тантрическим буддизмом. Ваджраяна использует ряд символов и ритуалов, чтобы вступить в связь с подсознательными энергиями человека и задействовать их во всей полноте. Тантрический буддизм – это «эзотерическая» традиция, в том смысле, что она зависит от прямого посвящения и близких отношений между учеником и учителем-гуру. В тибетском буддизме всегда подчеркивалось, по крайней мере, в прошлом, что Ваджраяна – это продвинутая форма практики, для тех, кто уже достиг высокой степени отречения и развил сострадательную, альтруистическую мотивацию в своей практике. Для остальных говорилось, что методы Ваджраяны могут быть бесполезными или даже опасными.
Буддизм Ваджраяны развился из Махаяны, и в нем используются магические ритуалы, мантры и практики визуализации, следующие цели буддизма Махаяны – Просветлению на благо всех чувствующих существ. Возможно, в качестве реакции на возвышенные космические перспективы и метафизические спекуляции Махаяны, Ваджраяна подчеркивает непосредственный опыт. Поэтому в ней развилось новое понимание «Трех прибежищ», в которых гуру рассматривается как воплощение Будды, определенный будда или бодхисаттва, в практику визуализации которого давалось посвящение, рассматривается как Дхарма, а дакини – бросающая вызов, вдохновляющая «небесная танцовщица» – как символ Сангхи.