Моисей с трудом представлял, что его ждет там, на далеком русском Севере, совсем незнакомом ему. Он мысленно примерял на себя эту жизнь, как неудобный, чужой пиджак. Утро. Не звон муэдзина, а гудок паровоза. Не чайная пиала в руках, а кружка с паром. Не пестрые халаты соседей, а серые плащи. Он не ведал, как вольется в рабочий коллектив, эти сплетенные годами совместного труда сообщества, где у каждого свое прочное, давно обжитое место. Как впишется в тамошний уклад – безусловно, совсем иной и непривычный ему, медлительный и основательный, с иным чувством юмора, с иной мерой доверия и отчужденности. Словно ему предстояло не просто переехать, а научиться дышать другим воздухом.
И от этого сжималось сердце и тяжелело в висках. Тоска была не острой, а тугой, глухой, как предчувствие долгой зимы. Он стоял у окна общежития, глядел на московские огни, уже чужие, временные, и думал о том, что все его пять лет упорного труда, все эти победы над интегралами и термодинамикой, были лишь долгой и сложной подготовкой к самому главному, самому трудному экзамену – экзамену на вхождение в жизнь. Чужую жизнь. И билет на этот экзамен был уже у него в кармане – с печатью и подписью, с одной-единственной судьбоносной строчкой: «г. Иваново».
***
Иваново встретило его серым небом, запахом крахмала с фабрик и бесконечными, как челнок станка, улицами с деревянными домами. «Город невест» – так говорили шутя, из-за преобладания женского труда на ткацких производствах. Для Моисея, выросшего в пестроте Востока, эта северная монотонность была пугающей. Он, привыкший к бою, тут вдруг стушевался. Девушки в цеху, на улицах, в общежитии – все они казались ему хрупкими, неземными существами из другой, непонятной жизни. Он боялся заговорить, боялся показаться навязчивым, боялся даже взгляда.
И тут он увидел Эстер.
Это случилось в библиотеке. Он искал справочник по наладке импортного оборудования, а она, сидя у окна, читала томик Пастернака. Свет падал на её профиль, на тёмные, уложенные в строгую, но изящную причёску волосы, на длинные ресницы. Она не была красавицей в общепринятом смысле. В ней была иная красота – одухотворённая, сосредоточенная, с лёгкой грустинкой в уголках губ. Он узнал в ней свою. Узнал по этому особому, внимательному взгляду, по едва уловимой осторожности в движениях, выдававшей человека, который всегда помнит, кто он и откуда.
Эстер Мильштейн была учительницей русского языка и литературы в средней школе на улице Декабристов. Дочь ленинградских интеллигентов, чудом пережившая блокаду и оказавшаяся в Иваново по воле тех же безумных вихрей истории, что и он. Они разговорились о книгах. Оказалось, она обожает Цветаеву, а он, к её удивлению, мог цитировать на память отрывки из «Поэмы конца». Это было не показное, а глубокое, выстраданное знание. За словом потянулось слово. Он, обычно такой сдержанный, говорил с ней о самом сокровенном – о Кашгарке, о страхе перед дракой, о древнем ташкентском базаре Чор-су, о том, как видел впервые море – направляясь сюда, на север России – и оно показалось ему слезами всей земли.
Ухаживал он долго, робко, по-мальчишески трогательно. Носил ей книги, которые было не достать, встречал после школы, провожал под руку по скользким ивановским тротуарам. Она сомневалась. Он был другим – не из её круга, с южным акцентом, с грубоватыми, рабочими руками. Но в его преданности, в этой тихой, неотступной силе, было что-то незыблемое. Как скала. И когда он, наконец, опустился перед ней на одно колено (не в романтическом парке, а в её крошечной коммунальной кухне, пахнущей капустой и керосинкой) и сказал, запинаясь: «Эстер, я буду тебя беречь. Всю жизнь», – она положила свою тонкую, холодную руку на его затылок и кивнула. Словно не невеста, а союзница в битве, принимающая присягу.
***
Брак их стал тихой гаванью. Они сняли комнату в деревянном доме, завели котёнка, по вечерам читали вслух. Родился Артём – крепкий, шумный мальчик с глазами отца. Потом Элина – хрупкая, задумчивая девочка, точная копия матери в детстве. Моисей поднялся по служебной лестнице, стал начальником смены. Эстер любили в школе. Казалось, жизнь, наконец, распрямилась, как хорошо отглаженное полотно.