С каждым разом он двигался медленнее и медленнее, падал, вновь подымался, снова шел и вновь падал. Поглаживал обеими руками полугладкую поверхность стены, словно надеясь обнаружить наименее прочное место, с тем, чтобы его проломить. Но все было безуспешно.
Ему казалось, что это длилось долго, всю жизнь, вечность, и он измотался морально настолько, что был уверен: ни за что не пройдет даже сквозь золотые ворота в стене, кто бы его ни просил, кто бы ни умолял. Он привык падать, а потом подыматься и идти, и снова падать. Другой жизни он не ведал и ведать уже не желал.
И только теперь догадывался, что со многими рядом с ним происходит такое же, и он никогда не понимал причину их халатности и распущенности так ясно, как сейчас. Но от этого ему не делалось лучше.
Вечером, после ужина, Тамаз почувствовал утомление с еще большей силой.
– Прошло вот уже более двух недель, как я вернулся из отпуска, а Гиви так и ни разу и не заглянул,– думал он с грустью. – Обижается, наверное. Но за что? Проходит каждый день, по пути на работу и обратно, мимо моего дома, а мне нужно специально выкраивать время, чтоб навестить его. Подумаешь, какой гордый, а может, у меня гордости и побольше…
Он отпил последний глоток горячего чая, поблагодарил маму за ужин.
– Нет, нельзя так думать, черт побери, может что-то с парнем случилось. Придется зайти!
Преодолевая утомление и вялость, влез в плащ, поворошил рукой волосы, посмотрел на себя в зеркало.
– Я, мам, пошел гулять. Возможно, приду не скоро…
– Счастливо тебе. Конечно, гуляй себе, пока молодой! Что со старой матерью дома сидеть.
Ему не раз приходилось отчитываться перед мамой.
Он в бессильном отчаянии махнул рукой и вышел, громко захлопнув дверь.
Идти к Гиви предстояло по крутому узкому подъему.
Такой темноты здесьТамаз никогда не помнил.
– Многое, конечно же, пришлось Гиви перенести. Я всегда делал для него все, что мог, и никакого намека на упрек, все от чистого сердца.
Сейчас, когда Гиви ремонтировал свой новый дом, ему, как никогда, нужна была поддержка друга. Походило на то, что Тамаз отвернулся от него.
– Черт бы его побрал! Дай Бог увидеть его сейчас в здравии, но ему порой свойственно никого и ничего не видеть, кроме самого себя, Как будто в мире существует только один побитый жизнью Гиви.
Подъем Тамаз миновал сравнительно легко, без одышки.
– Вот это да!– подумалось ему. Отпуск хоть и треплет частично нервы, но дело свое делает,-заключил он.
Сворачивая вправо от подъема, Тамаз заметил кое-где тусклые огоньки.
На одной из таких улиц, припомнилось ему, его однажды ограбили. Его, тогда школьника, двое, вооруженных пистолетом и ножом хулиганов, которым досталась лишь ушанка и потрепанный бумажный рубль. Но в моральном плане Тамаз понес убытки куда более значимые. Это “поражение” в детстве, хоть и от неравных сил, наложило на него свой отпечаток: постоянное сознание беспомощности, обобщенный взгляд на людей, исповедание принципа “Вооруженный злодей – злодей вдвойне”…
Осторожно открыв узкие двери, Тамаз не без смущения вошел во дворик высокого двухэтажного дома, правая часть которого еще не ожила после происшедшего в нем четыре года тому назад пожара.
Семье, в которой жил Гиви, принадлежала именно эта часть здания. Все это время они ютились на первом этаже, в кухне, она служила им одновременно приемной, парадной. Правда, Гиви в последнее время перебрался наверх, где от “экзотики” полуопаленных бревен и досок над головой защемило бы сердце любого, случайно попавшего сюда искреннего человека.
Тамаз пошел на свет и не ошибся. Сквозь застекленную дверь разглядел своего друга. Тот сидел на тахте в голубой спортивной форме, подтянув под плечо правое колено. Взгляд его был устремлен в развернутую газету. Он был дома один.
Тамаз почувствовал, как по телу его прошлось успокоительное тепло.
– Жив-здоров, паршивец,-ласково подумал он и легонько постучал в стекло. – Гиви,– удивленно окинул взглядом дверь и наполовину приоткрыл ее.
– А-а,– протянул он, – симулянт пришел! А я все не захожу, думаю, может, надумаешь сам.
Друзья обнялись.
Минуло уже более двух месяцев, как они не виделись. Такое в их жизни, начиная со школьной скамьи, произошло впервые. Оба чувствовали, как охладевают чувства людей, когда их не подпитывают хоть редкими встречами.