Степан Фарбер
Чистые тени
Москва в середине апреля напоминала усталую актрису после спектакля: грим размазан, прическа развалилась, но улыбаться всё равно приходится, потому что зрители ещё где-то здесь, в переулках, у метро, на остановках, и кто-то, наверняка, всё ещё ждёт автограф.
Днём лил дождь, с тем самым московским упрямством, когда не ливень и не морось, а какая-то вязкая, липкая водяная пыль; к вечеру он устал, но не ушёл, а просто превратился в низкую, густую сырость, в которой свет фонарей тонул как в супе. Асфальт блестел, тротуары дышали холодом, от Чистых прудов тянуло влажной землёй, железом оград и старой водой, пережившей слишком много весен.
Во дворе-колодце, куда обычный человек без навигатора в жизни бы не забрёл, стоял клуб с самолюбием и названием «Афония» – кирпичная коробка с чёрной дверью, парой узких окон под потолком и металлической лестницей, ведущей на какой-то технический балкон. Над дверью давно уже не горела вывеска, оставаясь лишь тёмным прямоугольником с облупившимися болтами; над входом висел только жёлтый светильник, выдававший тусклое пятно света, в котором медленно летали, столкнувшись с весной, первые комары.
На стене, справа от входа, покосившись, как плохо прибитая икона, висела афиша.
Чёрный фон, ободранные края, чуть выцветшая охристая типографская краска.
Пять вытянутых женских силуэтов, без лиц, без деталей, одни тени, вытянутые в полный рост. Над ними – крупными латинскими буквами:
UMBRAE PURAE
А под этим, уже по-русски, чётко и ясно, чтобы даже случайный прохожий, зацепившись взглядом, понял, что именно здесь сегодня будет происходить:
ЧИСТЫЕ ТЕНИ. ЖИВОЙ КОНЦЕРТ.
Ниже – дата, время, мелкий логотип клуба, и ещё какая-то строка, заклеенная слоем свежего скотча: кто-то попытался дорисовать маркером слово «ведьмы», потом кто-то другой, видимо, из персонала, это слово заклеил, но контур всё равно проступал, как плохо заживший шрам.
У входа уже толпился народ – кто в чёрной коже, кто в куртках из масс-маркета, кто в винтажных пальто, старательно изображая из себя старое кино. Кто-то курил, прижимая сигарету к мокрой стене, кто-то стоял, сутулясь над телефоном, кто-то уже слегка покачивался, наполовину из-за алкоголя, наполовину из-за предвкушения. В очереди периодически пробегал смешок, чьё-то громкое «я их с первого сингла слушаю», чей-то скептический: «Ну да, живьём, говорят, совсем другое» – и почти незаметное, брошенное как шутка, но зацепившееся за воздух:
– Опять эти ведьмы выступают, да?
Сказал парень в капюшоне, даже не глядя на афишу, просто махнув в её сторону пластиковым стаканом с пивом. Девушка рядом с ним закатила глаза, но улыбнулась; слово «ведьмы» прилипло к мокрому кирпичу, к чёрной двери, к свету под лампой, – и ещё к тому, что находилось сейчас внутри.
За этой дверью клуб «Афония» начинался с короткого, немного душного коридора, который пах сразу всем: сырым деревом, пивом, дешёвыми духами, кабелями, разогретыми до лёгкого озона, и ещё чем-то металлическим, едва уловимым – запахом крови, давно высохшей, забытой, но навсегда оставшейся в щелях между плитками.
Коридор упирался в раздвоение: налево – к бару и залу, направо – в служебную зону, где всегда стояла коробка с грязными тарелками, чужие куртки учредителей клуба, древний холодильник и дверь, ведущая в крошечную гримёрку. На этой двери, когда-то окрашенной в зелёный, но теперь ставшей неопределённо-серой, была наклеена белая, пожелтевшая по краям бумага с распечатанным чёрным шрифтом:
UMBRAE PURAE / ЧИСТЫЕ ТЕНИ
Кто-то в спешке дописал ручкой ниже: «19:30 – саундчек, 21:00 – выход».
Анна стояла в этой гримёрке уже минут тридцать и, по странному совпадению, была единственным человеком, кто не читал надпись на двери. Ей это было не нужно: она слишком хорошо знала, кому и когда выходить.
Гримёрка представляла собой квадрат метров, наверное, двенадцать: две затёртые кушетки вдоль стен, зеркало во всю третью стену, обрамлённое лампочками разной яркости – какие-то тёплые, какие-то откровенно синеватые, – и узкая стойка, заставленная пластиковыми бутылками воды, бумажными стаканами и чьими-то серёжками-кольцами, снятыми в спешке перед выступлением. Под ногами – старый линолеум с рисунком «под дерево», обгоревший сигаретами и покрытый мелкими трещинами, словно потрескавшаяся земля в картине.