Степан Фарбер
Дорога к успеху
Вечер, который никогда не спешил уходить из этих мест, медленно оседал на землю, окрашивая придорожное кафе в тусклый, почти болезненно-желтый оттенок – словно здание устало быть частью мира и предпочло спрятаться в собственном полумраке. Окна, забрызганные дорожной пылью и следами давних дождей, отражали лишь слабые огоньки passing trucks, но и они поглощались тяжелым воздухом, пропитанным смесью пережаренного масла, растворимого кофе и какой-то неопределённой тоски, которая будто навсегда поселилась здесь, под потолком, между старыми вентиляторами и пластмассовыми растениями.
Кристина стояла на крошечной сцене – если это вообще можно было назвать сценой: доски, сколоченные неровно, скрипели под каждым её шагом, а единственная колонка, пережившая, кажется, ещё начало двухтысячных, издавала слабое фоновое потрескивание, напоминавшее дыхание уставшего человека. Она держала в руках гитару, такую же видавшую виды, как и всё вокруг; лаковое покрытие на корпусе стерлось, и струны, хоть и были натянуты правильно, всё равно время от времени звучали чуть глуховато, словно сопротивлялись.
Но несмотря на всё это несовершенство, которое могло бы сломать кого угодно, Кристина пела – тихо, но чисто, так, как пели бы те, кто давно перестал надеяться, что кто-то услышит, но всё равно продолжает, потому что иначе внутри образуется пустота, в которую страшно заглядывать. Её голос – мягкий, чуть хрипловатый на верхах, но удивительно тёплый – струился между столами, где дальнобойщики устало размазывали ложками густую подливу по тарелкам, где женщины средних лет пересказывали друг другу свои недавние семейные драмы, где подростки, забежавшие по пути откуда-то куда-то, бездумно листали телефоны.
Её никто не слушал. Или почти никто.
И всё же Кристина продолжала, чередуя аккорды в привычной последовательности, которую могла сыграть и с закрытыми глазами. Именно в такие моменты она чувствовала, что живёт. Пусть и не так, как мечтала.
– …и если завтра меня не станет, – голос дрогнул, но удержался, – я всё равно бы выбрала дорогу…
Слова, написанные когда-то ночью, под жужжание старого холодильника, неожиданно больно резанули по сердцу. Наверное, потому что в них была правда – та, в которой она боялась себе признаться: она давно выбрала дорогу мечты, но продолжала стоять на месте, будто ждет чьего-то разрешения сдвинуться.
Она закончила песню, позволив последнему аккорду медленно раствориться в тишине, которая, как назло, наступила именно в этот момент – будто весь зал на секунду решил притвориться, что слушал. Но тишина быстро распалась: заскрипели ножки стула, грохнул чей-то стакан, за стойкой хлопнула дверца холодильника.
– Кристин, – раздался грубый голос Аркадия Семёновича, хозяина кафе, человек суровый, но по-своему справедливый. – Давай что-нибудь повеселее. Мужики засыпают.
Он сказал это не злонамеренно, просто по привычке, как говорят о погоде или ценах на бензин. Но Кристина в такие моменты каждый раз чувствовала, словно кто-то на мгновение сжал её сердце – не сильно, но достаточно, чтобы напомнить: её музыка никому не нужна.
Она кивнула, хотя внутри всё протестовало, ведь эта песня была последней ниточкой, связывающей её с самой собой. Но спорить бессмысленно: спор здесь ничего не менял, кроме настроения. Она подняла гитару, переставила каподастр, уже готовясь начать очередную угодливую композицию – ту, что неизменно вызывала какое-то подобие энтузиазма у посетителей, – когда дверь, старая металлическая, скрипучая, распахнулась с таким звуком, будто протестовала против ещё одного неожиданного визита.
И в дверном проёме появился Илья.
Он всегда появлялся именно так – шумно, резко, будто мир должен был чуть дрогнуть от его присутствия. Высокий, с сильными плечами, с той особой походкой людей, которые искренне верят, что всё вокруг принадлежит им или должно принадлежать. Его густые волосы были взъерошены ветром, а на лице читалось раздражение, которое появлялось у него всякий раз, когда он предполагал, что Кристина делает что-то без его ведома. А она делала. Часто.