– Новый год, – заметил Мосенз. – Люди любят поводы.
Серебренников слегка прищурился, как будто слово “любят” требовало уточнения.
– Люди любят впечатления, – сказал он. – Поводы им создают. И если впечатление окажется неправильным, нам потом его исправлять.
В этот момент в зал вошёл Голдштейн, и оба партнёра на секунду повернули к нему головы. Их приветствие было коротким: пожатия рук, две фразы, которые можно было бы сказать и в офисе, и на суде, и за праздничным столом. Трое мужчин, которые вместе управляли фирмой, выглядели так, будто даже бокалы в их руках являлись частью переговоров.
– Как обстановка? – спросил Голдштейн.
– Управляемая, – ответил Серебренников. – До тех пор, пока сюрпризы действительно сюрпризы, а не заявления.
Мосенз усмехнулся краем губ.
– Сюрпризы – это когда никто не пострадал, – сказал он. – А всё остальное – событие.
Голдштейн посмотрел на него, но не стал спорить. Он подошёл к окну, где город светился, и на секунду его лицо отразилось в стекле так, что можно было увидеть одновременно две версии: настоящую и ту, которая предназначалась для людей.
Ниже, на первом уровне, в основной зале начиналась рассадка. Пространство было оформлено так, чтобы казаться тёплым: много дерева, мягкий свет, бархатные шторы, сцена с экранами, на которых уже сменялись заставки с годовым отчётом фирмы. На столах стояли тонкие бокалы и маленькие композиции из еловых веток, которые пахли настоящей хвоей – редкость для такого зала. Официанты ходили тихо и быстро, словно боялись нарушить звук. Музыка – лёгкая, аккуратная – не пыталась стать центром внимания, она лишь прикрывала паузы, которые люди оставляют между фразами, когда не знают, о чём говорить без выгоды.
Охрана, распределённая по этажам, работала почти невидимо. В служебных коридорах стояли люди в гарнитурах; у некоторых дверей, ведущих в технические зоны, были дополнительные посты. Не потому, что ожидали угрозы, а потому, что фирма с таким названием не могла позволить себе “не учесть”. Праздник – это всегда слабое место, и любой хороший юрист знает: слабое место не отменяется улыбками, его закрывают мерами.
На одном из мониторов, в небольшой комнате рядом с техническим пультом, бегали картинки с камер: вход, коридоры, лифтовые холлы, служебные зоны. Сотрудник охраны отмечал в журнале время, когда прибывали VIP-гости, и, если кто-то задерживался у служебной двери, он поднимал взгляд и смотрел внимательнее. Сегодня всё шло ровно. Слишком ровно – так ровно, что это само по себе начинало казаться особенностью.
Марина прошла по коридору, проверяя, что ведущий готов, что у сцены стоит запасной микрофон, что списки выступающих совпадают с тем, что на планшете. Она двигалась быстро, но не суетливо: суета выдаёт неопытность, а Марина была человеком, который мог организовать не только вечер, но и кризис. И всё же, когда она подошла к двери служебного лифта и увидела возле неё мужчину в тёмном пальто, который стоял так, будто ждал сигнала, её шаг на мгновение замедлился.
Она не знала его лично, но знала типаж: спокойный, собранный, без лишних аксессуаров, с чем-то тяжёлым в выражении лица, что бывает у тех, кто привык держать свою внутреннюю жизнь под замком. Мужчина не смотрел на неё прямо, однако его внимание было направлено на дверь, как у человека, который уже мысленно прошёл весь путь дальше.
Марина чуть наклонилась к сотруднику охраны у лифта.
– Он из артистов? – спросила она тихо.
– Да, – ответил тот, не отрывая взгляда от монитора. – Прибыл по списку. Один.
Марина кивнула, и на секунду на её лице мелькнуло то, что можно было бы назвать сомнением, если бы сомнения были у людей её профессии. Она повернулась и пошла дальше, потому что вечер требовал, чтобы всё выглядело уверенно.
В основной зале ведущий уже проговаривал про себя вступление. Он был человеком, умеющим улыбаться залу так, будто каждый гость – его старый друг, хотя в действительности все эти люди могли стать друзьями только в одном случае: если это будет выгодно. Он поправил микрофон, поглядел на часы, затем посмотрел на Марину.