Жирафа они увидели издалека; он был очень высок, угловато-грациозен, и шкуру его украшал странный геометрический узор. Наташа протянула сквозь прутья ограждения большое яблоко, купленное еще у входа, и жираф, нагнувшись почти к лицу девушки, осторожно взял его мягкими губами.
– Посмотрите, какие у него ресницы, – прошептала она.
– Почти как у вас, – тоже шепотом ответил Борис.
Девушка взглянула на него со смущенной улыбкой, и Борис понял, что комплимент принят. Начало положено!
Весь следующий день – последний день в Вене – они провели на Ринге, любуясь прекрасными зданиями Оперы, Университета, Бургтеатра, побывали и у дома Моцарта. В ресторане, ожидая самое знаменитое местное блюдо – венский шницель, – Анна Викторовна решила обсудить австрийские впечатления и предложила начать сыну.
– Меня больше всего поразила дама в розовой шляпе – помните? Не шляпа, а настоящая клумба.
– Андрюша, брось дурачиться, я говорю о подлинных впечатлениях.
– Я не шучу, я подумывал купить такую шляпу для кузины Элис.
– Ты думаешь, Лиза бы ее надела? – усомнилась Наташа.
– Я добавил бы к подарку белую козочку и корзинку из соломки – куда бы она делась?
– Наша Лиза часто раздает печенье в деревне, – пояснила Борису Наташа.
– И одевается при этом как чистая пейзанка: кружева, рюши и бантики, бантики – тут, там, – добавил брат.
– Ты к ней излишне строг. Лиза, конечно, немного смешная, но она никому ничего плохого не сделала и угощенье печет сама, – укорила сына Анна Викторовна.
– Мама, вы же знаете, я ее обожаю, но она читает слишком много романов Чарской и стихов о королевах и пажах.
– А мне больше всего запомнился жираф, – включилась в разговор Наташа.
– С такими длинными-длинными ресницами, – негромко проговорил Борис и вновь увидел знакомую застенчивую улыбку.
Анна Викторовна задумчиво смотрела на детей: почему никто не захотел поговорить серьезно?
Х Х
Х
Поезд пришел в Ниццу утром, к десяти часам Николай уже стоял перед оградой большого сада, в глубине которого виднелась белая двухэтажная вилла «Нина». Яков Платонович, предупрежденный письмом, ожидал в кабинете. Николай был его внучатым племянником, самым любимым из молодых Ангельгардтов. На первый взгляд Николаю показалось, что барон совсем не изменился за год, с момента прежней встречи: те же «душистые седины», тот же ясный взгляд, та же элегантность и порода во всем облике. Однако, когда они обнялись, Николай почувствовал, что Яков Платонович похудел и вроде даже стал чуть ниже ростом. С холодком в груди он не головой, а сердцем, понял, что такое семьдесят три года. Обычно на летние каникулы в Ниццу съезжалась веселая компания молодежи, и большой дом оживал вместе со своим радушным хозяином, который неизменно веселился, радуясь на молодых. В этом году Николай приехал первым, без Сони – сестра готовилась к свадьбе.
Обедали они вдвоем в большой столовой за огромным столом, на самом его краю, и Николай представил, как одиноко бывает Якову Платоновичу зимой, когда молодые родственники слушают лекции в университетах. Но этой темы предпочитали не касаться: Нина и Дарья Кирилловна – дочь и жена старого барона – умерли от туберкулеза в Ницце, куда уехали из России почти четверть века назад по настоянию врачей, и Яков Платонович не хотел оставить их могилы. Раньше он время от времени возвращался в свое огромное поместье в Ярославской губернии, но давно уже полностью передал управление делами старшему сыну и жил на долю, которую сам себе выделил. Постоянно обслуживала его супружеская пара, вывезенная из России: камердинер Матвей и домоправительница и кухарка Анфиса Егоровна – Яков Платонович не любил видеть вокруг себя чужих, поэтому французскую прислугу приглашали при необходимости. Несмотря на постоянную жизнь за границей, он находился в курсе основных семейных дел, поскольку переписывался чуть не со всей родней, даже самой дальней.
Когда покончили с нежной пулярдой под грибным соусом, Анфиса Егоровна принесла чай, и пришло время разговоров. Николай предоставил деду возможность начать; тот не спешил, отодвинул чашку с блюдцем, сложил руки на столе, глянул на внука: