Обращение к читателю (жертве абьюза): Если ты, как и Яна, застрял(а) в роли «сторожа», позволь себе на минуту сбросить эту ношу. Найди то, что заставит тебя рассмеяться до колик – глупую комедию, воспоминание, смешной ролик. Это не побег.
Это перезагрузка нервной системы. Если ты чувствуешь себя в «сыром карцере», начни с малого: нарисуй свою эмоциональную карту дня. Где были моменты легкости? Где – тяжести? Просто отмечай, без оценки. Это тренировка осознанности. Помни: тот, кто кажется самым слабым в системе (твой внутренний испуганный ребенок, реальный ребенок), часто несёт в себе семя спасения – способность видеть мир иначе. Прислушайся к нему.
Эта глава показывает, что исцеление – это не только тяжелая работа с болью. Это также способность находить и создавать моменты спонтанной жизни, юмора и связи, которые пробивают брешь в стене травмы.
Эти моменты и есть те самые «точки смеха» на новой карте, которая ведёт к свободе.
«Книга – это не просто история.
Это мост, который мы строим из своего уединенного острова к материку всеобщего человеческого опыта».
@Татьяна Влади
С традиции ежедневного написания мыслей в свой дневник, у Яны стала зарождаться новая идея. Мысль приходила к ней украдкой, робко, как первый луч в щель ставней. Еще в свои шестнадцать, когда мир казался одновременно бескрайним и тесным, в ней шевельнулось смутное, но непоколебимое чувство: она должна написать книгу. Неважно какую. Неважно о чём. Просто – должна. Это был не творческий порыв, а глубокое, почти физическое ощущение предназначения, как зов далёкой исторической родины, которую она пока что видела однажды, будучи пятилетним ребёнком. Когда её дальняя тётка, встретившись впервые со своей племянницей, девочкой с длинными волосами цвета пшеницы, заплетёнными в тугую косу, вдруг нарекла её: "Москва! Ты моя – Москва!". Она не называла девочку по имени, а только так. Тогда и сама Яна не знавшая Москвы, не понимала, почему какая-то тётя называет её именем главного города в СССР.
Потом, во взрослой жизнь её накрыло бурными, тёмными волнами, и этот зов потонул в гуле повседневного выживания.
Но после Побега, того, что она мысленно писала с заглавной буквы, друзья, знавшие крупицы её истории, стали говорить это вслух. Их глаза, широко открытые от смеси ужаса и восхищения, смотрели на неё, как на героиню триллера, вышедшей живой из огня. «Яна, это же готовый сценарий!», «Тебе обязательно нужно написать книгу!». Она отмахивалась, смущённо улыбаясь. Казалось, что выставить свою боль, свой стыд и страх на всеобщее обозрение – это новое, изощрённое насилие над собой. Как можно описать ад, не став его вечным пленником?
И вот настало Вирусное Заточение. Мир сжался до размеров квартиры, время замедлило свой бег, и в этой непривычной, вынужденной тишине голоса извне стихли. Остались только внутренние. Ритуал ведения дневника, предложенный Данилом, сначала был просто упражнением, терапией. Она записывала свои текущие страхи, наблюдения за сыновьями, их ссоры и примирения. Но однажды вечером, перечитывая свои же строки за месяц, она увидела не разрозненные записи, а нить. Хрупкую, но прочную. Нить своей жизни, сплетённую из тьмы и света, отчаяния и немыслимой стойкости.
В её сознании, словно вспышка, озарила всё вокруг, родилась мысль – цельная, тяжёлая, как слиток:
«Вот оно. Время.
Не для того, чтобы забыть.
А для того, чтобы собрать. И написать.
Не “какую-нибудь” книгу. Свою. Мою книгу жизни.» – из дневника Яны.
Так, среди пандемии, родилась другая, творческая эпидемия – эпидемия правды. Она начала писать не «книгу жизни» – это звучало бы слишком пафосно. Она начала собирать рассыпанную мозаику себя. По вечерам, когда за окном сгущалась синева, а в комнате пахло чаем и спокойствием, она иногда читала вслух отрывки. Те, что были о них всех. О смешном Андрюше, о молчаливой силе Данила, о материнских руках, вытирающих слёзы. Это были не просто истории. Это были акты присвоения. Она забирала обратно свою жизнь, свою память, свой голос, которые когда-то были у неё отняты, которые кода-то стали вытесненными, стёртыми и забытыми. Чтение вслух скрепляло их – они слушали и узнавали себя в истории героев, а герои оживали в их признании.