Мой дорогой читатель, ответь себе честно на эти вопросы:
1. Что или кто сегодня пытается надеть на тебя «маску» молчаливого согласия?
2. И готов(а) ли ты, как Яна, встретить этот вызов спокойным, ясным взглядом свободного человека? Возможно, читая эту главу, ты кивал(а), вспоминая своё чувство глухого протеста. А может, осуждал(а) «безответственность» Яны.
В любом случае, задай себе честный вопрос:
а где в твоей жизни проходит твоя черта?
Что ты готов(а) принять «ради общего блага», а что для тебя – неприкосновенно? Твоё тело? Твое право на свежий воздух? Твоё критическое мышление? Яна боролась не против масок.
– Она боролась против слепоты толпы.
– Против правил, которые перестали видеть живых людей.
– Против логики, которая приносит человеческую жизнь в жертву абстрактным показателям.
– Против молчаливого согласия на собственное унижение. Её история – приглашение к бдительности. Не к бунту ради бунта, а к трезвому, ответственному взгляду на любые правила. К мужеству доверять себе, когда вокруг все твердят одно и то же. К мнению, что твоё дыхание, твоя радость, твоя свобода – не второстепенны. Они – главное. Именно с этого года, заточения в пандемию Яна осознала свою внутреннюю свободу, свою социальную позицию ради своих сыновей. Она переросла своё ПТСР. Яна стала сильной и критически мыслящей личностью, ведущей сознательную борьбу за сохранение человеческого в человеке.
«Когда рушится один мир, ты невольно становишься архитектором другого.
Глина для нового – это обломки старого,
смешанные со слезами и волей». – из дневника Яны
Мир, в который они вышли, был не прежним. Он напоминал город после тихого, но тотального землетрясения: фасады целы, но фундаменты поплыли. Малый бизнес, этот хрупкий каркас обычных человеческих надежд, треснул и просел. Вывески «закрыто навсегда» поблескивали на солнце, как памятники эпохе лёгкого дыхания, эпохе «до». Прежний мир удовольствий, праздности, необдуманных трат – рухнул. Жизнь безоговорочно разделилась на «до» и «после». Люди выходили из квартир, но не из состояния осады. Они не столько жили, сколько зализывали раны, учились ходить по этой новой, зыбкой почве. Деньги стали тяжёлыми, а страх – лёгким, летучим, витающим в самом воздухе.
Яна наблюдала за этим, и в её душе звучало странное эхо. «Со мной такое уже бывало», – думала она, глядя, как опустошается её академия. Сначала – разлом при переезде из Узбекистана, когда пришлось оставить под солнцем Ташкента целую версию себя. Потом – побег от тирана, сжигающий все мосты. Теперь – третий разлом. Судьба, казалось, проверяла её на прочность методом тотального разрушения. Но в этой мысли не было жалости к себе. Была холодная, почти отстранённая констатация: жизнь снова требует пересобрать пазл с нуля.
Её бизнес, цветущий островок красоты, завял. Люди искали не изящных линий икэбаны, а душевных пластырей. Страх, отступив от порогов, засел глубоко внутри, въелся в клетки. И Яна понимала. Понимала, как никто другой. Ведь страх долгие годы был её второй кожей, фундаментом, на котором держалось её существование. Она знала его вкус – медный, привкус крови на губах от закушенных слов. И она помнила тот день, когда внутренним, сокрушительным махом отрубила его:
«Хватит! Я больше не могу жить в этом аду трепета!»
И, оставшись одна, она думала: «А может, я прошла тот адский страх тогда, чтобы сейчас не сломаться? Чтобы этот вирусный ужас казался мне лишь бледной тенью того, что я уже победила?» Испытания даются не по случайности, а по мерке твоей души. Чтобы закалить. Чтобы указать на что-то, что иначе не увидишь в суете.
– Яна, как ты пережила заточение? Вас не настиг ковид? – спросил её новый знакомый, человек с глазами, всё ещё бегающими в поисках невидимой угрозы. Она посмотрела на него своими глазами цвета спокойного малахита, в которых теперь жила не буря, а глубина.
– Какой ковид? – её голос был ровным, почти удивлённым. – В смысле «какой»? – собеседник опешил. Весь мир трясётся, а эта женщина… – В моей картине мира его нет, – просто сказала Яна. – Моя семья не болела.