Виктория Шатц
Как научиться любить, если тебя не научили
Введение
Вы помните звук своего детства?
У кого-то он звонкий: смех на кухне, дурацкие песенки по утрам, шепот сказки на ночь, громкие споры, которые всегда заканчивались примирением. Это звуки жизни – порой хаотичные, но наполненные вибрациями присутствия, отклика, контакта.
Звук моего детства – и, как я узнала позже, звук детства многих из нас – был иным. Это был звонкий, оглушающий звук тишины.
Тишина – это не отсутствие шума. В нашем доме говорили. Иногда даже кричали. Звякали ложками за столом, скрипела дверь, гудел телевизор. Но была другая тишина. Глубокая, как подземное озеро. Это была тишина невысказанного. Неуслышанного. Неназванного.
Это была тишина между двумя людьми, живущими в одной квартире, но разделенными невидимой ледяной стеной. Тишина, которая повисала в воздухе после моих слов: «Мне страшно», «Мне больно», «Я тебя люблю». Вместо ответа – отведенный взгляд, деловой комментарий, бытовой вопрос. Как будто я говорила на языке, которого никто не знал. Я научилась молчать. Потому что слова, падая в эту тишину, не находили дна. Они просто исчезали, оставляя после себя смутное чувство стыда. Зачем я это сказала? Зачем выставила напоказ что-то лишнее, ненужное, неправильное?
«Не умели любить и понимать» – звучит как приговор. Слишком обобщенно. Слишком пассивно. Как будто речь о несчастном случае, недоразумении. Но в этой фразе – вся география той безмолвной страны, в которой я выросла. Давайте пройдемся по ее ландшафтам. Это не проклятие, а карта. И первое, что нужно сделать с картой, – изучить её.
Холодность. Её не нужно путать со злостью. Злость – это хоть что-то, это энергия. Холодность – это её отсутствие. Это завтрак, обед и ужин, поданные с безупречной точностью и нулевой теплотой. Это идеально заправленная кровать в комнате, где к тебе никто не заходит, чтобы просто посидеть на краешке и спросить: «Как ты?» Это похвала, выданная, как справка: «Молодец» – и взгляд, уже устремленный куда-то дальше, к более важным делам. В таком климате душа учится экономить тепло. Она сжимается, как мышца, готовясь к долгой зиме.
Критика. Но если тепло было дефицитом, то критика поступала бесперебойно. Она была валютой общения, единственным способом что-то «исправить», «сделать лучше». Любое действие разбиралось на составляющие, чтобы найти изъян. «Почему “отлично”, а не “превосходно”?», «Платье красивое, но сидит неидеально», «Убрался в комнате? А плинтус протер?» Это не было злым умыслом. В этом был ужасающий парадокс: так, через призму вечного недовольства, они пытались «сделать из меня человека». Любовь была условной, и условие было одно: будь безупречен, и тогда, возможно, тебя не будут отвергать. Я выросла с внутренним надзирателем, который перенял эту работу и теперь выполняет её бесплатно и круглосуточно.
Игнорирование чувств. Это главный столп «Тихого дома». Чувства были не просто нежелательны – они были опасны. Они угрожали хрупкому порядку, который держался на подавлении. Если ты плачешь – ты манипулируешь. Если ты злишься – ты невоспитан и агрессивен. Если ты боишься – ты слабак. Настоящие, живые, человеческие реакции заменялись сценарием. «Улыбнись гостям». «Не реви, все уже прошло». «Что ты как маленькая?» Мои чувства не находили отражения в глазах самых близких людей. А если твое отражение нигде не ловится, не подтверждается, возникает чудовищный вопрос: «А существую ли я на самом деле? Или я – это только то, что от меня хотят?»
Условная любовь. В «Тихом доме» любовь не была воздухом, которым дышат. Она была призом, который нужно заслужить. Отличными оценками. Безупречным поведением. Успехами, которыми можно гордиться перед другими. А что происходило с тобой самим, с твоей уставшей душой, с твоими провалами и сомнениями? Это было твоей личной проблемой. Любить слабого, растерянного, неуспешного – такого понятия не существовало. Поэтому я, как и многие из нас, научилась прятать свои «неуспешные» части. И теперь, уже взрослая, в моменты неудач я чувствую не просто грусть, а панический, животный ужас: «Сейчас меня разлюбят. Всех. Всегда».