— А зря. Это так и есть. Я простой челябинский парень. Не москвич. У меня нет своего жилья, даже ипотечного.
— Это неважно, пол-Москвы так живёт, включая коренных москвичей.
— Да. Могу рассказать о себе, если тебе интересно, Аврора?
— Конечно.
— Я из рабочей многодетной семьи. Папа — рабочий на заводе, мама — на мясокомбинате, у меня четверо братьев.
— Четверо? — я чуть не поперхнулась, — Вы похожи?
— Конечно.
— Повезло вам выиграть в генетическую лотерею.
— Да, можно и так сказать. В 90-х было тяжело, как и многим. Папе зарплату давали деталями, продать было невозможно. Он даже увольнялся, пробовал торговать в палатке на рынке, но не выгорело, опять вернулся на завод, тогда уже понемногу стали платить. Зато у мамы всегда было мясо. Она готовила двадцатилитровую кастрюлю борща, которую мы съедали за два дня.
— Двадцать литров! Это круто.
— Это тяжело. Я очень уважаю маму. Пятеро вечно голодных пацанов и отец — сто килограммов и два метра ростом.
— Для мужчины — это скорее преимущество, чем недостаток.
— Мой отец так не считал.
— В смысле?
— Меня не считал и не считает мужиком.
— Почему?
Это очень странное заявление, потому что у меня была возможность проверить, что он — настоящий мужик.
— В семь лет я понял, что мне нравятся девочки. Тогда нравилась одноклассница Рита. Хорошая девочка. Со мной, конечно, дружить не хотела.
На мой немой вопрос, он сам ответил:
— Многодетная неблагополучная семья. И вот я решил быть ближе, караулил у дома, провожал до школы. Ну как провожал, рядом шёл, портфель её таскал. Она в отглаженной белой рубашке и белых колготках, а я в спортивном костюме не «Адидас». Она ходила в танцевальный кружок. И я тоже стал ходить на танцы. Отец, когда узнал, выпорол меня. А я продолжил ходить ему назло и потому что Рита мне всё равно нравилась. И через год я понял, что мне нравятся не только девочки, но и танцы. С девочкой той у нас, кстати, ничего не вышло. Зато с танцами сложилось. Через пару лет я начал на концертах выступать. Мать приходила посмотреть, отец никогда не приходил, ругался и бил, братья издевались, но я продолжал танцевать.
Он зашёл с козырей, рассказывает всё и сразу без купюр, но ничего по-настоящему важного пока не говорит, лишь поясняет, кто он, откуда и почему танцует стриптиз. Я и не надеялась, что он из семьи академиков. А у каждого танцора история плюс-минус одинаковая: не мужское это дело, осуждение родни и преодоление себя.
Я выпила уже целый бокал, и он налил мне второй. Голова немного кружится от алкоголя, и я смелею.
— Для тебя это призвание?
— Это любимое дело. Я не профессионал. Я это понимаю. И в театральное я бы не пошёл никогда, а в профессиональные танцевальные ансамбли меня без этого не возьмут.
— А ты пробовал?
— Да, ни разу не вышло, поэтому я подрабатываю автомехаником.
— А почему не захотел сделать любимое дело профессией? Не смог перерасти папино воспитание?
— Да, ты права. С тобой ведь почти всегда и все соглашаются.
Я посмотрела прямо ему в глаза. Он не спрашивал, но я всё равно ответила.
— Да.