Натали уже не понимала, что делает. Продолжение жизни без этого человека ей просто не представало перед глазами, которые сейчас были заплаканы до красноты, а тушь давно стекла с ресниц полностью. Истерика, в которой она сейчас пребывала как никогда в жизни, овладела ей до такой степени, что в голову стали лезть самые безумные мысли, а язык при этом принимался их мгновенно озвучивать.
«Ну что мне убить себя, чтобы ты мне поверил?!»
Тишина.
Натали стала запыхаться, ей явно не хватало воздуха, а голова начала кружиться так, что помутнело в глазах.
«Ты этого хочешь?! Так я сделаю! Слышишь?! Я сделаю! Я выпрыгну в окно!!!» – не услышав ответа, Натали решительно двинулась в сторону окна. Подойдя к нему, обернулась на дверь, ожидая увидеть хоть какую-то реакцию или, может, голос, но не получив ни того, ни другого, распахнула окно настежь, и оттуда сразу же подул холодный ветер.
27 этаж. Длинные чёрные волосы и короткое платье цвета морской волны. Девушке достаточно было бы одного слова или жеста, чтобы не делать этого. Ей уже не хотелось кричать, махать кулаками, умолять или просить. Ей хотелось просто это закончить. Просто чтобы этого не было, и решение теперь казалось простым шагом к холодному воздуху.
Густав молчал. Ему уже ничего не надо было говорить или делать, он уже всё сделал. Уже дал ей всё понять и довести саму себя до самоубийства, которое будет ему отличным подарком к началу этого лета. Он был вампиром, живущим за счёт того, что сделал в такие дни, и чем больше был акт жертвы, тем сильней он становился. А самоубийство помимо всего прочего доставляло ещё и неописуемое наслаждение.
Девушка переступила через подоконник и уселась на оконной раме. Ветер холодно ласкал её ноги, увеличив частоту движения сердца до предела. Внизу мелькали вечерние огоньки от фонарей и проезжавших машин, до которых теперь не было никакого дела. В душе было совсем мрачно и совсем пусто, как в пустыне, в которой никогда не было и не должно было быть ни воды, ни тех, кому она нужна для жизни… Она решила, что сейчас же Густав подбежит, обнимет её и удержит от падения. Сейчас весь этот ужас закончится, и они будут в объятиях друг друга. Сейчас ей просто надо чуть соскользнуть, чтобы он убедился в её искренней правоте. И тогда они будут вместе навсегда.
Надо лишь чуть двинуться вперёд. Она верила, что он именно такой, какой ей нужен.
Одно движение и девушки не стало…
Густав
Густаву было почти полторы тысячи лет, и за всю свою жизнь он не видел подобных ему, живущих так долго, и живущих за счёт чужих страданий.
Родился он в Ирландии, где местный народ когда-то назывался кельтами и поклонялся богине Дану, прародительнице богов, правивших островом. Ему тогда не очень нравилась религия, где верующие в неё люди не верили в любовь как во что-то всесильное, а, скорей, просто считали это одним из проявлений человеческих чувств.
Сначала Густав убивал больше из необходимости, чем из удовольствия, и даже не ощущал в этом чего-то особенного. Но прошли века, и появилось христианство, а затем и его ответвления, в виде лютеранства, и, главное, кальвинизма – ответвления протестантства, в котором основным Божьим замыслом было его же, Бога, прославление. В кальвинизме Бог не было добрым и не собирался всех спасать от гиены огненной, Он изначально определил, кто избранный и заслуживает права управлять, а кто ничтожный и должен терпеть несчастья и унижения, а всё, что происходит, оно лишь затем, чтобы прославлять Его великую Волю и Могущество. Избранные же при этом эту Волю исполняют.
Таким избранным себя считал Густав, следуя постулатам Кальвина и изничтожая при этом всех, кого только мог посчитать ничтожным.
Ещё когда это движение только зарождалось, Густав ездил в Швейцарию, принимал там участие в процессах над «еретиками» (а кто еретик, определяла теперь уже не католическая церковь, а именно Жан Кальвин), которых всё также сжигали на кострах, но уже за прямо противоположные мысли.
Сжигать Густаву не очень нравилось, но вот беседовать с осужденными, давать им надежду, даже не важно на что именно – может, на понимание или сочувствие, на то, что жизнь была не напрасна – а потом отбирать эту надежду, скрытно упрекая их и заставляя чувствовать свою вину, тем самым истощая в них жизнь ещё до предсмертной агонии в дыме от костра. Эта игра в доброго и правдивого тогда нравилась ему куда больше, чем простые обвинения в инакомыслии и духовных заблуждениях, целью которых были простое упрочнение новой антипапской власти и самосознание этой новой власти своего состоявшегося успеха в отдельно взятой стране.