— Ваше высокоблагородие! Отец родной! — запричитало что-то голосом Тита Ардалионовича. — Куда же вы запропали? Я уж извёлся весь, ожидаючи! Хотел за людьми бежать!
— За «отца родного» отдельное спасибо, — фыркнул Ивенский, — везёт мне сегодня на родню! А отсутствовал я от силы четверть часа, к чему было паниковать?
Хорошо, к этому моменту зрение новоявленного ведьмака успело восстановиться, иначе он не увидел бы редкой картины: как лезут из орбит на лоб глаза его юного помощника.
— Роман Григорьевич! — простонал Удальцев слёзно. — Какие четверть часа?! Три часа вас не было, как с куста! Уж и полдень звонили, и я пять булочек съел, а вас всё нет и нет, нет и нет!
— Что? — поразился Ивенский. — Три часа?! А мне казалось, всего ничего… Вот оно, логово колдовское — само время иначе течёт! Теперь понятно, отчего дедушка выглядит так молодо!
— Дедушка? — удивился Тит Ардалионович. — Какой дедушка?
— А, неважно, — отмахнулись его высокоблагородие. — Это я о своём задумался, о семейном. Завтракать… в смысле, обедать поедем, или вы булочками сыты?
— Поедем, — согласился Удальцев, потупившись. Есть ему хотелось, но дёрнул же леший за язык с этими булочками — теперь Роман Григорьевич будет считать его обжорой!
Дор
Отобедав при гостинице, остаток времени до поезда потратили на обещанную прогулку по городу — лично продолжать следственные действия в Пальмире Роман Григорьевич не видел смысла, тем более, что любезнейший Иван Дмитриевич обещал прислать на адрес Канцелярии подробнейший отчёт о допросе гроссмейстеров Филиппова и Штосса как лиц, прямо заинтересованных в смерти более удачливого коллеги. Правда, особого смысла в этом допросе Ивенский теперь не видел… при условии, что дедушка Ворон существовал на самом деле и говорил правду. Так что пусть уж лучше допросят, не повредит.
Отчего-то при свете солнца люди воспринимают этот мир и себя в этом мире иначе, чем ночью. За день Роман Григорьевич успел выкинуть из головы утреннее событие в той его части, что не касалась непосредственно расследования. Но улёгся на диванчик в тёмном вагоне, собрался мирно поспать — и нате вам, одолели непрошеные мысли! Стали назойливо, один за другим, вспоминаться странные, казавшиеся необъяснимыми случаи из прошлого.
Вот сидит он в большой, красивой комнате, прямо на полу, и лет ему может, пять, может, и того меньше. А на стене висит кинжал. И очень ему этот кинжал нравится, потому что рукоять его обвивает блестящая змейка с красными глазками-камешками. Страсть как хочется взять её в руки, рассмотреть поближе. Но кинжал висит высоко, не дотянешься, даже если на ноги подняться, и даже если скамеечку подтащить — проверено. И у взрослых просить бесполезно. Папенька, может, и дал бы поиграть, а денщик его Егор — тот точно дал бы, если бы няня Улита не начинала вопить в голос: «Ай! Ай, что удумали! Зарежется дитятко наше — а им что!» С няней Улитой не спорят ни папенька, ни денщик его, а самому и подавно бесполезно спорить: хоть всю комнату слезами улей — не даст кинжал, и всё тут! А хочется, уж так хочется… Но видит око, да зуб неймёт, остается сидеть и разглядывать диковину издали. И смотрит он не неё, смотрит не мигая долго-долго, и кажется ему, будто змейка начинает подмаргивать и вроде бы даже шевелить хвостиком. «Эй! — зовёт он её, — Эй! Ползи ко мне, ползи». Тогда змейка расправляет свои тугие колечки, покидает насиженной место и тихо скользит по стене вниз, ползёт прямо к нему. Но в тот миг, когда он дотрагивается до её кованой чешуйчатой спинки, оказывается, что змейка по-прежнему плотно обвивает рукоять, только сам кинжал больше не висит на стене, а лежит у его ног — играй сколько хочешь!