— Я то вам зачем? — бесился цергард Эйнер. — Втроём, что ли, не справитесь? Можно подумать, не в госпиталь — в рейд по тылам противника собрались!
— Сейчас в строю стало много
«В гробу они меня видели!» — яростно огрызнулся тот. Но Тапри не мог с ним согласиться. Потому что для каждого человека большое счастье и честь — встретиться с САМИМ Верховным, этим потом гордятся, и друзьям, и детям рассказывают. И для любого из «
Просто он, Тапри, в отличие от Эйнера, никогда не бывал на передовой, и не знал, как меняется сознание у тех, кто ежеминутно ходит под смертью.
Всю дорогу, короткую по расстоянию, но долгую из-за состояния проезжей части, цергард сидел злющий и жаловался вслух, что напоминает сам себе даму, которая щиплет корпию. Кто эта загадочная дама, что именно она щиплет и зачем, а главное, чего общего имеет с Верховными цергардами — этого Тапри, по скудости общего кругозора, не знал, а спросить не решался. Лишь помалкивал и сочувственно вздыхал.
Госпиталь оказался забит до отказа. Люди лежали повсюду. В палатах, в коридорах, во дворе на носилках и прямо на земле — ступить некуда было. Машины пришлось оставить за воротами.
Навстречу высоким гостям выскочила группа медиков, у них были серые усталые лица и заляпанные красным халаты. Один из них — Тапри его узнал — украдкой кивнул Эйнеру, оба незаметно отошли в сторонку.
— Какого чёрта вы притащились?! — донёсся до уха адъютанта свирепый шёпот. — И без вас тошно! Не видишь, что творится?! — он кивнул в сторону бетонного ограждения, и Тапри увидел: там, сложенные длинным высоким штабелем, лежали мёртвые тела. Десятки, а может и сотни, ничем не накрытые, все без верхней одежды, а кто уже и без нижней. Голые ноги, голые рёбра, распахнутые провалы ртов… Дикая и бесстыдная картина. «Мёртвые сраму не имут…» — пришло на ум что-то далёкое, неизвестно где и когда подхваченное…
— Ты меня спрашиваешь?!! — зашипел Эйнер в ответ. — Думаешь, я не пытался остановить наших баранов? Если они упёрлись! Что мне было делать, фугасы на дорогах ставить?
— Ладно, прости, — смягчил тон эргард Верен, — забыл я про ваши тонкости… — и подтолкнул плечом. — Иди, смотрят уже!
Цергарды сначала хотели далеко не ходить, повести мероприятие «прямо тут, на воздухе». Бессмысленно, объяснили им. Тем, кто оставлен во дворе, речи уже не помогут, им всем в ближайшее время перекочёвывать к ограждению. «Отсортированные», у которых есть шанс на выздоровление, лежат под крышей.
Они прошли внутрь — и у Тапри закружилась голова от смрада, ударившего в нос. Ему приходилось бывать в госпиталях, однажды в детстве и сам лежал, когда осколок снаряда попал в ногу. Там тоже было много раненых с передовой. И пахло, прямо скажем, не весенней свежестью. Но всё же не так жутко!
Цергард заметил удивление на позеленевшем лице адъютанта, шепнул на ухо:
— Дыши ртом. Это болотная гангрена. Сейчас поветрие на всех фронтах.
Агард послушался, стало чуть легче.
Доронаг и Сварна дышали в платочек.
Их провели в большое помещение с высоким потолком и школьной доской во всю стену. В лучшие времена оно служило лекционной аудиторией, теперь его приспособили под палату для легкораненых и несептических. Воздух здесь был легче, и обстановка напоминала действительно госпиталь, а не мертвецкую. Люди не лежали недвижимыми трупами — кто сидел, кто копошился как-то, ели, играли в карты, бранились. Чувствовалась жизнь.
Верховные повеселели, речи начались — привычные, обкатанные и гладкие: о долге и героизме, о преданности Отечеству, о том, что враг не пойдёт, о победах, которые ждут впереди, о жертвах народных, которые не напрасны, о павших товарищах, которых мы будем помнить… Тапри за свою недолгую жизнь сотни раз такие слышал, даже надоело, если честно.
Но сегодня он ловил знакомые слова, затаив дыхание, будто впервые. Потому что произносили их не школьные наставники, не районные агитаторы, и даже не господин форгард Сорвы. Из уст Верховных цергардов даже самые избитые фразы звучали по-новому… Казалось, в них, будто в колдовских заклинаниях, сокрыта тайная сила, и если внимать с открытым сердцем, если верить и не сомневаться — всё обещанное непременно сбудется, и топь станет твердью…