Тут Веттели принялся кивать молча, из опасения в последний момент брякнуть что-нибудь лишнее.
– Вот и славно! Очень, очень рад!.. Мистер Коулман! – позвал профессор громко, и на его зов в кабинете как из-под земли возникло странное угрюмое существо, вроде бы человеческой природы, а вроде бы и не совсем. Больше всего оно напоминало старенького сморщенного гоблина, искусно замаскированного под человека. – Мистер Коулман подберет вам форму по размеру и покажет комнату. Располагайтесь, отдыхайте, у вас очень утомленный вид. К занятиям вам приступать только через неделю, когда мисс Топселл перестроит расписание, так что успеете подготовиться. Главное, не волнуйтесь, мальчик мой, все будет хорошо! – Профессор покровительственно похлопал его по плечу. – Уверен, вам у нас понравится.
– Спасибо, сэр, – выдохнул Веттели. – Я буду очень стараться.
– Идемте, сэр, – проскрипел замаскированный гоблин и фамильярно потянул Веттели за рукав. – Пожалуй, мы поселим вас в башне. – Он бросил на профессора Инджерсолла вопросительный взгляд из-под кустистых рыжих с проседью бровей.
– Да-да, – немного рассеянно кивнул тот. – Лорду Анстетту там будет удобно, я уверен.
Еще бы ему не было удобно! Да он с младенческих лет не имел комнаты лучше! Собственно, с тех пор, как будущий лорд Анстетт покинул детскую в родительском доме, у него не было отдельной комнаты, только место в спальне на несколько человек, и даже походный шатер приходилось делить с денщиком.
Из-за того что помещение находилось под крышей одной из боковых башен, планировку оно имело необычную: две стены смыкались углом, а третья, с узким, как бойница, окошком и широким, как скамья, подоконником, изгибалась плавной дугой. Окно было наполовину скрыто красной портьерой, от этого в комнате царил приятный теплый полумрак. Обои были бумажными, песочного оттенка, с орнаментом в виде медальонов. Потолок над кроватью был скошен и образовывал нечто вроде алькова. Кроме кровати, застеленной немного колючим клетчатым пледом, в комнате имелись письменный стол с настольной лампой под красным абажуром и скромной чернильницей, два стула, маленький комод с зеркалом, полки для книг с несколькими потрепанными томами и вешалка для верхней одежды.
На полу лежал трогательный домотканый коврик под цвет пледа – красно-буро-бежевый. Традиционный камин заменяла небольшая железная печь континентального фасона, рядом нашлась корзинка дров. Узкая дверь в прямой стене вела в крошечную ванную с ватерклозетом. Веттели так и замер на пороге в восхищении.
– Располагайтесь, сэр. Если что-нибудь понадобится, обращайтесь, моя комната в этом же корпусе, третья от черного хода, вам любой покажет. Какой у вас размер одежды? – Коулман окинул фигуру новичка беглым взглядом. – Так, понятно. Кастелянша вам что-нибудь подберет. Нам как раз недавно завезли новые комплекты для старшеклассников. А мантия, уж простите, будет великовата. – В тоне, каким это было сказано, Веттели уловил некоторое пренебрежение. – Ужин у нас подают в семь вечера, обеденный зал в центральном крыле.
Кивнув на прощание, Коулман вышел. С минуту Веттели слушал стихающие шаркающие шаги, а потом не мог оторвать взгляд от открывшегося с высоты вида. Окно выходило на север, из него можно было разглядеть и подъездную аллею, и деревню в окружении полей, холмов и разноцветных рощ, и извилистое русло реки, в которую впадал гринторпский ручей. А у горизонта вроде бы даже просматривались постройки Эльчестера, хотя не исключено, что их он видел только в своем воображении: уже начинало смеркаться, и в такой дали сложно было что-то понять наверняка.
«Вечером станет ясно, что к чему. Если это Эльчестер, то будет видно огни», – сказал он сам себе.
Весь запас личных вещей капитана Веттели уместился в одном походном мешке, так что разобрать их было несложно. Документы он спрятал в выдвижной ящик стола, а на его суконную поверхность поставил семейную фотографическую карточку в рамке: отец сидит в кресле, в вольной позе, закинув ногу на ногу, с трубкой в руке, а рядом его маленький сын скачет на деревянной лошадке, белой в яблоках, с шальным раскосым глазом. Ради этой лошадки, нежно любимой в детстве, Веттели и таскал с собой фотографию по всем фронтам.