– Да-а, – кивнул капрал, и губы его вдруг растянулись в тонкой, нечеловечески длинной улыбке, казалось, рот продолжается до самых ушей. – Да, был труп, свежий, сочный… молодое мясцо… Тебе что, жалко для старого однополчанина? Живых я не трогаю.
– Ты тронешь живых, это вопрос времени. Здесь нет войны, деревенское кладбище тебя не прокормит. И ты не гуль, чтобы довольствоваться мертвечиной. Ты ветал и скоро захочешь свежей крови, мы оба знаем это. Ты чудовище, и тебе не место среди живых. – Зачем он это ему говорил? Кого старался убедить, покойного старину Хантера или себя самого?
Пулл вскинул на него глаза, блекло-желтые, с узким, как щель, зрачком.
– Чудовище? Я чудовище, да… А сам-то ты разве лучше? Только и разницы, что пока не помер. Думаешь, в этом мире есть место для тебя, глупое маленькое чудовище?
«Да что все как сговорились обзывать меня чудовищем? Может, это не к добру? Надо сходить к знахарю, что ли!» – Тревожная мысль мелькнула и пропала, растворившись в череде других.
– Достаточно разговоров, капрал. Ты знаешь, зачем я пришел, и знаешь, что я сделаю это. Хотя бы ради твоей сестры и ее девочек. Потому что с них-то ты и начнешь. Ты ведь хочешь сожрать свою сестру, а? Ты ведь уже голоден, правда? – Это была провокация, самая настоящая. Веттели знал, что за ней последует, и хотел этого. Другого способа заставить себя сделать то, что должно, он не видел.
– Сестру? – Пасть ветала растянулась еще шире, показались частые и острые, как гвозди, зубы. – Сестра… Да… У нее теплая кровь, родная кровь… – мечтательно бормотал он, стремительно теряя человеческий облик. Еще глубже запали желтые глаза, горбом выгнулась спина – это под одеждой развернулись зачатки крыльев, выдались вперед челюсти, ушные раковины будто вывернулись наизнанку, язык перестал помещаться во рту, вывалился на грудь, кожа потемнела…
Веттели больше не видел перед собой старого однополчанина – только мерзкую кладбищенскую тварь. С ней его ничего не связывало. Ее он мог убить.
Привычно мелькнул в воздухе метательный нож. Резко пахнуло бальзамическим линиментом. Ветал дико взвыл, схватился за лицо, повалился навзничь. Из пронзенной отравленным лезвием глазницы потекла черная жижа. Тело конвульсивно задергалось, ссыхаясь и сжимаясь. Прошло не больше минуты, и Хантер Пулл стал выглядеть именно так, как подобает мертвецу. Запах могильного тлена не мог заглушить даже бальзамический линимент.
Веттели сдернул с окна занавеску, прикрыл останки и, пошатываясь, побрел вниз по лестнице. На сердце было черно, он чувствовал себя предателем. Да, он должен был так поступить, да, он убил отвратительную тварь из чужих земель. Но вместе с ней погибли остатки души хорошего, честного человека, никому не желавшего зла и любившего свою родину даже после смерти.
– Что? Что? – Это подскочила Ханни Пулл. Она так и не ушла к соседке, ждала под дверью, бледная и дрожащая.
– Все. Кончено… Нет, не надо туда идти, миссис Пулл. – Ханни хотела броситься в дом, он удержал ее за локоть. – Лучше приведите мужчин, пусть они… уберут. И констебль, наверное, нужен. Все-таки труп в доме.
Наверное, надо было выразиться как-то иначе, поделикатнее, но он сам еще плохо соображал. Женщина закрыла лицо руками и горестно, почти беззвучно заплакала, только плечи тряслись. Веттели стал смотреть на небо, потому что в глазах сделалось непривычно горячо.
Появилась няня в наспех накинутой шали, наверное, следила из окна. Соседку обняла, повела в дом.
– Милый, а ты? Идешь? С тобой все хорошо?
– Нет. – Он почувствовал, что просто не в состоянии сейчас оставаться в деревне, видеть плачущую Ханни, наблюдать обычную в таких случаях траурную суету. – Нет, мне надо в школу. Я в порядке, честное слово, он мне ничего не сделал. Конечно, я дойду, куда я денусь? Если что, пусть констебль ищет меня в школе.
Ему хотелось просто увидеть Эмили как можно скорее, потому что, если она будет рядом, сразу станет легче.
К ней он сразу и пошел под предлогом возвращения баночки с мазью.
Что он, мягко говоря, «не в порядке», Эмили поняла сразу.
– Вернулся? Слава богам, я что-то волновалась… Да ты весь белый, как покойник! Ну-ка сядь! Признавайся, что случилось, ты меня сегодня просто пугаешь!