Данный типаж был хорошо знаком Веттели по некоторым из полковых офицеров, выслужившихся с самых низов.
Он знал случаи, когда человек, продвигаясь по карьерной лестнице, легко воспринимал тот уровень культуры, что соответствовал его новому статусу. Ярким примером тому мог служить полковник Финч, бессменный командующий их 27-го Королевского. Полковник родился сыном деревенского почтальона, но к тому моменту, когда Веттели с ним познакомился, его нельзя было отличить от рафинированного аристократа, выросшего в родительском поместье под присмотром строгих гувернеров и учителей хороших манер. Причем это была не игра, не поза, новый образ подходил полковнику чрезвычайно органично.
Или взять того же Фердинанда Токслея – как быстро изменила его академическая среда! Следа не осталось от нарочитой развязности манер, пошловатый солдатский юмор, каким грешили почти все фронтовики, сменился тонкой иронией, появился интерес к новой работе: мог ли Веттели еще за пару месяцев назад представить, что однажды застанет своего бесшабашного лейтенанта увлеченно читающим педагогический журнал?
К людям, подобным полковнику Финчу, а теперь и Токслею, Веттели относился с большим уважением, не будучи уверенным, что на их месте сумел бы достигнуть подобных высот.
Да, положительные примеры были.
Но чаще случалось обратное.
Достигнув какой-то высоты, как правило не слишком значительной, но все же выделяющей его над народом, человек начинал бравировать своим бескультурьем, нарочно подчеркивал собственные дурные манеры, отсутствие воспитания и вкуса, становился особенно груб с теми, кто недавно ходил у него в товарищах, чье положение считал ниже своего, а равных себе презирал, ведь «им-то все с рождения легко доставалось, а я свое потом и кровью заслужил». Пожалуй, Поттинджер был именно таким. Ох, нелегко же приходилось его жертвам!
Веттели пришлось три раза подряд пересказывать историю обнаружения сначала второго трупа, потом первого трупа, а напоследок еще раз вернуться к телу Мидоуза. Такая уж была у инспектора тактика – измучить допрашиваемого, заставить путаться в показаниях.
Но Веттели не сбился, даже когда инспектор принялся задавать коварные вопросы: «Так, значит, вы шли из столовой в душевую…»
– Из своей комнаты я шел, – с усталой снисходительностью поправлял Веттели. – Из своей комнаты в обеденный зал, мимо душевой. Шел-шел, вижу – труп. Дай, думаю, загляну, полюбопытствую, а то когда еще доведется… – От скуки он начинал валять дурака. Инспектор злился.
Так они мучили друг друга битых два часа, ведь Поттинджер еще и записывал каждое слово в специальную тетрадочку, и делал он это ох небыстро.
«Ох, – думал Веттели, нетвердой походкой покидая кабинет. – Если этот тип так обращается со свидетелями, каково же приходится бедным подозреваемым? Нужно очень, очень хорошо подумать, прежде чем замышлять преступление в графстве Эльчестер!»
Тут навстречу ему попался сопровождаемый констеблем Гаффин – пришел его черед страдать. Поэт ступал осторожно, придерживал сердце рукой.
– Ну, этого отсюда вынесут, – пробормотал Веттели себе под нос.
Констебль услышал и ухмыльнулся:
– Эт’ точно, сэр!
Зато в комнате его ждал приятный сюрприз – там сидела Эмили и нервничала.
– Берти! – Она бросилась ему навстречу так, будто они не виделись долгие годы и вернулся он не из центрального крыла, а с восточного фронта. – Ты живой?
– А что, разве есть основания сомневаться? – удивился тот.
Эмили утвердительно кивнула:
– Появлялась Гвиневра, рассказывала всякие страсти. Будто бы этот кошмарный эльчестерский сыщик в клетчатом костюме только что не каленым железом тебя пытает, всю душу вытряс, и вообще… Это она сама так сказала: «И вообще». А уточнить не пожелала, только сделала страшные глаза. Я принесла тебе клюквенного морса, налить? – Такая уж была натура у мисс Фессенден, что сочувствие ее имело практическое выражение.
– Да, – ответил Веттели хрипло, он почувствовал, что в горле действительно пересохло до боли. – Да, это было ужасно.
Морс был прохладным и освежающе-кисловатым. Веттели пил, Эмили глядела на него с умилением. А потом подсунула ему пахнущую лекарством склянку.