– Разрешите и мне присоединиться? – поклонился ей доктор Саргасс. – А то здесь стало как-то… не свежо.
– Вы правы, профессор Брэннстоун. – В голосе директора Инджерсолла звучал металл. – Мы слишком далеко уклонились от основной темы. Жаль, что в час тяжелых испытаний в нашем обществе нет должного единства. Больше вас не задерживаю, господа!
– С-скотина! – оказавшись в коридоре, в сердцах выдохнула Эмили.
– Кто? – полюбопытствовал Веттели.
– Да этот! Историк! Шалтай-Болтай! И как ты это вытерпел? Я бы на твоем месте, наверное, дала бы ему в морду… в смысле, ударила бы по лицу, – поправилась она, вспомнив родительские наставления о том, как должна себя вести молодая леди.
Веттели улыбнулся – ему нравилось, когда Эмили вела себя не совсем как леди, это придавало ей очарования:
– Не обращай на него внимания. Он смешной, пусть болтает, что хочет.
– И тебе даже не обидно? – не поверила Эмили. – Ведь он тебя бог знает в чем обвинил!
– Нисколько. Это же Шалтай-Болтай, такой уж он есть, прекрасный в своем безобразии. Если бы он стал вести себя иначе, то был бы уже не самим собой, а кем-то другим, понимаешь? – немного путано объяснил Веттели.
– Не совсем, – честно призналась она. – Я поняла так, что ты питаешь странную симпатию к безобразным типам. Тебе нравится Болтай с его ужасными манерами, Харрис с авокадо, Гаффин с мнимыми болезнями, инспектор Поттинджер с…
– Нет! – запротестовал Веттели. – Поттинджера я просто не выношу! Он не из Гринторпа.
– Понимаю, тебе нравится не конкретный человек, а Гринторп во всех его проявлениях. А убийца – как быть с ним? Ведь он, скорее всего, тоже принадлежит Гринторпу?
– Он его разрушает. Ставит под угрозу его существование. Так что покрывать убийцу из симпатии ко всему безобразному я не стану, если ты это имеешь в виду, – рассмеялся Веттели.
Чем ближе к ночи, тем тревожнее становилось на душе. Не радовали синие гринторпские сумерки, расцвеченные вдали уютными огоньками деревенских окон, не радовал вечер, в кои-то веки свободный от тетрадей, конспектов, планов и прочей учительской премудрости, и даже ужин показался почти безвкусным, проглотился как-то незаметно, хотя все очень хвалили ростбиф.
Но Веттели было не до ростбифа и прочих житейских удовольствий, потому что из головы не шел капрал Барлоу, так некстати вспомнившийся днем. Точнее, рядовой Барлоу: как лежит он навзничь на мокрой палубе, а из окровавленной глазницы торчит рукоять ножа… Спроста ли такое совпадение? И совпадение ли это вообще?
От таких мыслей становилось жутковато: с живыми Веттели умел воевать лучше, чем с мертвыми. Не давала покоя тягостная мысль: если призрак Барлоу притащился в Гринторп по его следу, если именно он привел за собой в школу проклятого мертвеца – значит, в том, что двое погибли, а третий стал невольным убийцей, есть доля и его вины? Что там бормотал бедный Гаффин?
«Беды в Гринторпе начались с вашим появлением, до этого у нас не случалось никаких преступлений».
Верно. Не случалось.
Сколько-то месяцев назад, еще в Баргейте, ему попалась в руки газета. Их, вернувшихся с фронтов солдат, кто-то из журналистов назвал «поколением, опустошенным войной». Тогда эта фраза показалась ему очень меткой: действительно, на душе было пусто, как в старой дырявой бочке, – ни боли, ни радости, ни стремлений, ни надежд… Но теперь он начал подозревать худшее: не опустошенное –
Веттели промучился до пяти утра, потом все-таки заснул, да так крепко, что не расслышал звонка и проспал. В результате завтрак пропустил, на первый урок чуть не опоздал, стопу проверенных тетрадей забыл в комнате, а послать за ними воспитанника не рискнул – мало ли что с ним приключится по дороге?
Начал день неудачно – и дальше все пошло вкривь и вкось.
На страницу классного журнала посадил жирную кляксу, похожую на амебу-переростка.
На перемене заметил, что у авокадо опали три нижних листка – доказывай теперь Харрису, что сами опали, что никто не ободрал.